Галина Безрукова. Стихи.

[Corvin#]

Про Галку...
Галина Безрукова, Галя, Галка, как называли ее друзья и подруги... И когда говорили, что видел Галку или заходил к Галке, то все понимали, о ком идет речь, — о Гале Безруковой. Последние лет двадцать она почти не выезжала никуда из Тверской области, редко печаталась, издала всего одну книжку в центральном издательстве, но имя ее хорошо знали в стране. Где б ни называл я свой город в литературной среде, везде тотчас вспоминали: "А, у вас Галина Безрукова живет..."
Она любила цветы. Стихи ее полны цветущих сиреней, жасминов, акаций, ландышей. В жизни она любила и всякие беспородные цветы. Сорвет утром, идя пустырем на работу, самые простые, подзаборные, болотные, какой-нибудь морковник, иван-чай, дудку рогоза, цветущий лопух, принесет в редакцию "Смены" и поставит все это в вазу у своего стола. Цветы эти всегда очень смотрелись на ее фоне. Весной ветки, срезанные с деревьев, любила подбирать и тоже ставить в воду. Тут они с Галей Феоктистовой не знали себе равных. Это называлось у них "сделать икебану". На ветках набухали почки, распускались листья.
Будучи городской, она любила деревню, частенько ездила в деревеньку Козлове Андреапольского района, дружила с местными доярками, заезжала и в Андреаполь, к Якову Кирилловичу Кириллову, ветерану войны, известному партизану. В ее рукописях осталась "Андреапольская тетрадь".
Знатоки современной русской поэзии, высоко ценившие стихи Безруковой, всегда удивлялись, что Галина так и не вступила в Союз писателей.
— Да нужна я там! — махала она рукой и называла себе в поддержку Марию Аввакумову, Виктора Сычева, Константина Рябенького, которых в те годы тоже держали в стороне от Союза. То, что она оставалась сама по себе, не переступила порог Тверской писательской организации, и то, что не издала здесь ни одной своей книжки, было ее принципиальным решением. И не потому, что ее там как-то обидели в свое время, как говорят некоторые, а потому, что она не вписывалась в царство житейской аккуратности и поэтической умеренности, которое здесь, по ее представлениям, исповедовалось. Ей претил совковый набор морально-политических и эстетических ценностей, который здесь утверждался. — Миня, да ведь там поди в партию погонят, а я всех этих собраний не люблю, — говорила она с улыбкой.
И писала:
Бросьте камень в меня, кто безгрешен, Кто уверен, что будет в раю...
И бросали. И далеко не безгрешные. Когда же в Союз писателей вступили не только Аввакумова, Прозорова, Рябенький, но даже и совсем аполитичный Евгений Карасев, Галина на предложение вступить в Союз всегда резко обрывала разговор: — Да пошли они все!..
Она любила поэзию. Любила Ахматову, Гумилева, любила ездить в Берново к Пушкину, и не только в дни пушкинских праздников. Пушкин был для нее больше, чем поэт. О том говорят ее стихи — очень женские, очень ассоциативные, очень неуловимые для ума и очень ясные для сердца:
Садовница, сойду с тесового крылечка,
Махну ему рукой — ступайте, мол, домой.
Зажато в кулаке заветное колечко, Да мало ли чудес случается зимой...
Всю жизнь она искала главное: "В прошлое где поворот?", но при жизни так и не нашла его... Правда, теперь она для всех нас, живущих, уже в прошлом. Мечта се исполнилась. Она там, в истории русской поэзии. Вместе со всеми своими кумирами...

Михаил Петров, секретарь Союза писателей России, главный -редактор журнала "Русская провинция"


Галина Безрукова.

Стихи. Галина Безрукова (1948-1999), Госпожа Тверь. Составил Владимир Гришанович.

Галина Безрукова – самая лучшая из тверских поэтов, но раньше жила и в других местах. К сожалению, в Твери слишком много воинствующей серости, которая с дикой завистью относится к талантам. В 1999г. она трагически погибла: на остановку вынесло машину… В интернете ее стихов не было, а люди ищут, решил разместить и здесь.
…Я не поклонник современной поэзии, и в частности русской. Но Галина Безрукова меня потрясла. Она – действительно гениальная поэтесса. Это как Сафо и испанские поэты в одном лице. Естественная красота, женственность, сила и порыв… Это идеал.
Должен прямо сказать, что Тверь в большинстве случаев представлена скучными и воинствующими обывателями, в т.ч. от интеллигенции, не терпящими, когда кто-то хоть как-то выделяется из их убогих коллективных рядов. Но так было не всегда… И так уж получается, что красоту тверской культуры наиболее полно воспринимают приезжие, несущие с собой дух независимости, самоуважения и гордости и оставшиеся жить в этом городе… Не обязательно приезжие в каком-то взрослом возрасте, личность, как таковая, в основном формируется в детстве и юности. И не отрицая заслуг «коренных», скажу только: сила – конечный аргумент и одни слова не стоят ничего. Сила духа, конечно. Такое уже было не раз. Госпожа Тверь восполнялась пришлыми людьми и демонстрировала свое величие. Это как вечная точка сбора и приложения сил…



* * *
Запомни этот снег в Твери,
Серебряные фонари,
И тихий шепот до зари,
И порванный билет.
Пустой и выстывший вокзал,
Где ты рассеянно сказал.
«Назад дороги нет».

Я знала: врешь. И все ж, И все ж
Оберегала эту ложь.
Уедешь, улетишь, уйдешь –
Терять мне не впервой.
Запомни только снег в Твери,
Луну, и эти фонари,
И тихий шепот мой.


* * *
Любить тебя. Любить опять.
Любимый, больше нету силы!
Ты знаешь, я леса просила
Ни в чем тебя не повторять.

Но золотятся сосны все
Твоею загорелой кожей.
Как я молила Енисей
С тобою быть ничем не схожим.

Но кудри светлые круты –
Моя отрада и погибель.
И проступаешь снова ты
В любом изломе и изгибе.

Я заклинаю облака
В высоком небе деревенском.
Но чья-то властная рука
Опять лепила профиль резкий.

Ждала любовь как благодать,
А вышло, что страшнее мора.
Не спрятаться, не переждать.
Не убежать за сини горы.

Ты есть. Ты здесь. И снова вспять,
Что присно и воочью было.
Любить тебя. Любить опять.
Любимый, больше нету силы.


* * *
В белой пене цветущих черешен
Перед вами я смело стою.
Бросьте камень в меня, кто безгрешен,
Кто уверен, что будет в раю.

Светлый гомон оживших скворешен
Возвестил о пришествии дня.
Бросьте камень в меня, кто безгрешен,
Кто уверен, что чище меня.

Запах лета тревожен и нежен,
Запах свежей примятой травы.
Бросьте камень в меня, кто безгрешен.
…что ж глаза опускаете вы?

[Corvin#]

* * *
В палисаднике заледенел шиповник.
Из колодца не достать воды.
Предал самый преданный любовник.
Неоткуда больше ждать беды.

Лунный луч легко скользит по стенам,
И не надо зажигать огня.
Издавна привыкла я к изменам.
Сколькие покинули меня!

Научившись быть бесслезно гордой,
Я опять на дне дремучих зим
Со своей стоклятою свободой,
С темным одиночеством своим.


* * *
И все, что паче чаянья случилось,
Нимало не зависело от нас.
Но так душа полночная лучилась,
Что ты лежал, не размыкая глаз.

Была в движенье каждом неизбежность
Прощания. И не твоя вина,
Что та ошеломляющая нежность
Предчувствием разлуки рождена.

Всплывет луна, подобие обмылка.
И ты проснешься и поймешь – ушла.
А вмятинка от моего затылка
В подушке будет все еще тепла.

Отчаянье последнего причастья
В каморке, лунным светом залитой.
За все часы пронзительного счастья
Я заплачу грядущей пустотой.


* * *
Когда я в платье, длинном и широком,
Сижу в партере, непременно с краю,
Таинственно ресницы опускаю,
Простите мне – я просто так играю,
Игре поддавшись Вашей ненароком.

И хочется казаться необычной,
Загадочною и вполне столичной
Мне, деревенской девочке простой.
Но платье от столичного портного
Так неуютно, непривычно ново,
Что я кажусь нелепой и пустой.

Я это все прекрасно понимаю
И потому ресниц не поднимаю,
И плач из горла вырваться готов.
Из заливных лугов раздольных наших
Я привезла Вам золотых ромашек.
…Да Вы таких не помните цветов!


* * *
Тот – позабудет.
Этот – обманет.
Лучше не станет.
Хуже не будет.

Что же ты воешь,
Ветер, в печи?
Лучше одной уж
В этой ночи.

Сажей осыплет
Черная вьюшка.
Так вот иду
По любви, побирушка.


* * *
Твоя пленительная лесть
О грациях русоволосых.
И пальцы тянутся заплесть
Несуществующие косы.

Как сладко опьяняет ложь.
Сама себя порой обманешь.
И русой грацией живешь,
Покуда в зеркало не глянешь.


* * *
Какое платье ни надень я –
Мне все узко по пояску.
Сто дней до твоего рожденья,
До новой жизни на веку.

Сто дней еще соседки будут
Галдеть, приникнув в городьбе,
И звать тебя исчадьем блуда.
Но что до этого тебе?

Тебе, наверно, лето снится,
Зеленое сиянье дня.
Ты трепыхнешься, будто птица,
Впотьмах под сердцем у меня.

В уключины вставляю весла
И вверх плыву на Енисей,
Где крохотный веселый остров
Лежит в предутренней росе.

Мне все узко по пояску,
Какое платье ни надень я.
Брожу по теплому песку
Счастливая грехопаденьем.

[Corvin#]

* * *
А у забора мокрая малина,
Свидетельница лучших летних дней.
Здесь ягоды ищу я для чужого сына
И для сластены – доченьки моей.

Малинку редкую кидаю в кружку.
(А рясною казалася вчера).
Устрою детям дивную пирушку –
Пирог с малиной любит детвора.

О сын чужой, чумазый и пригожий,
С веселым раскрасневшимся лицом.
Ах, как вы удивительно похожи
С моим любимым. И с твоим отцом.

Судьбу свою нисколько не ругая,
Пою и славлю сей осенний мир.
О только б та, красивая, другая,
Не прервала случайно этот пир!


* * *
Зеленую стрелочку лука
В тарелку твою покрошу.
Разлука, разлука, разлука…
Но помнить себя – не прошу.

Я знаю, забудешь с годами
Сибирский поселок в снегу.
И память покроется льдами,
И в том я тебе помогу.

Заснежит, завьюжит разлука.
Разлука… такие дела.
Я стрелку зеленую лука –
Единственную – извела.


* * *
Лето, какое веселое лето!
Кружится, кружится голова.
Что мне чужие мудрость, советы,
Опыт чужой и людская молва.

Лето, какое чудесное лето!
Шмель ошалелый. Шиповника куст.
Юбка широкая синего цвета
И недозрелой черемухи вкус.

Лето, какое прекрасное лето!
Господи! Даже зацвел суходол.
…Я убежала б с тобой на край света.
Доченька держится за подол.


* * *
Опять о тот же камень спотыкаюсь,
И разбиваюсь в кровь который раз.
И поднимаюсь. И опять не каюсь.
И счастливо почти гляжу на вас.

Не внемля матери, не внемля другу
(Они бы указали, как идти),
Я все иду по замкнутому кругу,
Как зимний путник, сбившийся с пути.

Конечно, на рожон опять полезу.
Опять меня знакомый путь манит.
Наверно, есть во мне чуть-чуть железа.
А в камне споткновенья есть магнит.


* * *
Прощаемся. Что делать? – не судьба.
Сцепив мизинцы, миримся, как дети.
И челку отметает мне со лба
Восточный вольный непривычный ветер.

И я уже смеюсь над той бедой –
Прошла и никого не погубила.
Лишь припугнула. Нелюбимый мой,
О как же я тебя вчера любила!

И как легко ты вымолвил: «Иди!»
За дверь, через порожек, через годы…
И позабытый холодок в груди
Предчувствием дарованной свободы.


* * *
Ну, коли сможешь, уличи
Меня в моей бездумной ласке.
В лугах стога, что куличи,
Присыпанные сладко к Пасхе.

Ну, коли сможешь, забери
Подаренные мной подарки.
В снегу краснеют снегири,
Как яйца крашеные, ярки.

И тают льдины на Оби.
Я тоже к таянью готова.
Ах, мой любимый, полюби
До Воскресения Христова!


* * *
Почти не жалко мне строки,
Которую та женщина украла.
Хитро в свои запрятала стихи.
Но я ее признала!

Строка! Найденыш!
В давнем сентябре –
Моя любовь, и счастье, и горенье.
Ты и теперь, в чужом стихотворенье,
Горишь!
Горишь, как шапка на воре!


* * *
Мерцал твой голос в тишине,
Холодной, сумеречной, вьюжной:
«Ты будешь помнить обо мне?»
И я спросила: «Разве нужно?»

И ты сказал: «Не может быть,
Чтоб все так быстро помертвело».
«Забыть – лишь форточку открыть
И сквозняком – простое дело».

«Я буду приходить во сне».
«Я крепко сплю и снов не вижу».
«Ты будешь помнить обо мне!»
«Прощай. Ступай. Иди. Иди же!»

Не долго скрипочки шагов
Прощанье у калитки пели.
А утром не сыскать следов
Под марлей мартовской метели.

Раскрыла форточку. Тепло.
Впустила ветер разудалый.
Но память билась о стекло
И никуда не улетала.