Барковщина

[Alter Ego]

Из цикла

"ДЕВИЧЬИ ШАЛОСТИ"

Поначалу "аз" да "буки",
А потом х**шко в руки.


Ученье- свет,
А в яйцах - сила.


Стая воробышков к югу промчалась, -
Знать, надоело говно им клевать...
Там на осине ворона усралась...
Ну и природа, *б твою мать.



Шел х*й по х*ю,
Нашел х*й на х*ю,
Взял х*й за х*й,
Посмотрел х*й на х*й,
Ну зачем мне х*й?
Когда я сам х*й?
Взял х*й за х*й
И выкинул на х*й.


КОЛЫБЕЛЬНАЯ
---------- -

Спи мой х*й толстоголовый,
Баюшки-баю,
Я тебе, семивершковый,
Песенку спою.

Стал расти ты понемногу
И возрос, мой друг,
Толщиной в телячью ногу,
Семь вершков в длину.

Помнишь ли, как раз попутал
Нас лукавый бес?
Ты моей кухарке Домне
В задницу залез.

Помнишь ли, как та кричала
Во всю мощь свою,
И недели три дристала,
Баюшки баю.

Жизнь прошла, как пролетела,
В е*ле и бл**стве.
И теперь сижу без дела
В горе и тоске.

Плешь моя, да ты ли это?
Как ты изъ**лась?
Из малинового цвета
В синий облеклась.

Вы, муде, краса природы,
Вас не узнаю...
Эх, прошли былые годы.
Баюшки-баю.

Вот умру, тебя отрежут,
В Питер отвезут.
Там в Кунст-камеру поставят,
Чудом назовут.

И посмотрит люд столичный
На всю мощь твою.
Экий,- скажут, - х*й отличный.
Баюшки-баю.

[Alter Ego]

А.С. ПУШКИН



ТЕНЬ БАРКОВА

I
Однажды темным вечерком
В бордели на Мещанской
Сошлись с расстригою попом
Поэт, корнет уланской,
Московский модный молодец,
Подьячий из Сената,
Да третьей гильдии купец,
Да пьяных два солдата.
Всяк пуншу осушил бокал
Лег с блядью молодою
И на постели откачал
Горячею елдою.

II
Кто всех задорнее ебет?
Чей хуй средь битвы рьяной
Пизду курчавую дерет,
Горя, как столб румяный?
О землемер и пизд, и жоп,
Блядун трудолюбивый!
Хвала тебе, расстрига-поп,
Приапа жрец ретивый!
В четвертый раз ты плешь впустил
И снова щель раздвинул,
В четвертый принял, вколотил..
. И хуй повисший вынул!

III
Повис! Вотще своей рукой
Елду Малашка дрочит,
И плешь сжимает пятерней,
И волосы ерошит.
Вотще под бешеным попом
Лежит она, тоскует,
И ездит по брюху верхом,
И в ус его целует...
Вотще! Елдак лишился сил,
Как воин в тяжкой брани,
Он пал, главу свою склонил
И плачет в нежны длани.

IV
Так иногда поэт Хвостов,
Обиженный природой,
Во тьме полуночных часов
Корпит над хладной одой.
Пред ним несчастное дитя:
И вкривь, и вкось, и прямо
Он слово звучное, кряхтя,
Ломает в стих упрямо.
Так блядь трудилась над попом,
Но не было успеха:
Не становился плут дыбом,
Как будто бы для смеха.

V
Зарделись щеки, бледный лоб
Стыдом воспламенился,
Готов вскочить расстрига-поп
И вдруг остановился.
Он видит: в ветхом сюртуке,
С спущенными штанами,
С хуиной длинною в руке,
С отвисшими мудами
Явилась тень, идет к нему
Дрожащими стопами,
Сияя сквозь ночную тьму
Огнистыми очами.

VI
"Что сделалось с детиной тут?" -
Спросило привиденье. -
"Лишился пылкости я муд,
Елдак в изнеможенье,
Предатель хилый изменил,
Не хочет уж яриться", -
"Почто ж ебена мать, забыл
Ты мне в беде молиться?" -
"Но кто ты?" - молвил Ебаков,
Вздрогнув от удивленья.
"Твой друг, твой гений я, Барков", -
Вещало привиденье.

VII
И страхом пораженный поп
Не смог сказать ни слова.
Свалился на пол, будто сноп
К портищам он Баркова.
"Восстань, Любезный Ебаков,
Восстань! Повелеваю!
Всю ярость праведных хуев
Тебе я возвращаю.
Поди, еби Малашку вновь!"
О чудо! Хуй ядреный
Встает. Кипит в мудищах кровь
И кол торчит взъяренный!

VIII
"Ты видишь, - продолжал Барков, -
Я вмиг тебя избавил.
Но слушай: изо всех певцов
Никто меня не славил.
Никто! Так мать же их в пизду!
Хвалы их мне не нужны!
Лишь от тебя услуги жду:
Пиши в часы досужны!
Возьми задорный мой гудок,
Играй во что попало;
Вот звонки струны, вот смычок,
Ума в тебе немало.

IX
Не пой лишь так, как пел Бобров,
Ни Шаликова тоном,
Шихматов, Палицын, Хвостов
Прокляты Аполлоном.
И что за нужда подражать
Бессмысленным поэтам?
Последуй ты, ебена мать,
Моим благим советам.
И будешь из певцов певец,
Клянусь моей елдою.
Ни чорт, ни девка, ни чернец
Не вздремлют под тобою!"

Х
"Барков! Доволен будешь мной!" -
Провозгласил детина.
И вмиг исчез призрак ночной,
И мягкая перина
Под милой жопой красоты
Не раз потом измялась.
И блядь во блеске наготы
Насилу с ним рассталась.
И вот яснеет свет дневной;
Как будто плешь багрова
Явилось солнце под горой
Средь неба голубого.

XI
И стал трудиться Ебаков,
Ебет и припевает,
Везде гласит: "Велик Барков!"
Попа сам Феб венчает.
Пером владеет, как елдой,
Певцов он всех славнее,
В трактирах, в кабаках герой,
На бирже всех сильнее!
И стал ходить из края в край
С гудком, с смычком, с мудами,
И на Руси воззвал он рай
Бумагой и пиздами.

XII
И там, где вывесной елдак
На низкой, ветхой кровле
И там, где только спит монах,
И в капищах торговли, -
Везде затейливый пиит поет свои куплеты
И всякий божий день твердит
Баркова все советы.
И бабы, и хуистый пол
Дрожа ему внимали.
И только перед ним подол
Девчонки задирали.

XIII
И стал расстрига-богатырь
Как в масле сыр кататься,
Однажды в женский монастырь,
Как начало смеркаться,
Приходит тайно Ебаков
И звонкими струнами
Воспел победу елдаков
Над юными пиздами.
И стариц нежный секелек
Заныл и зашатался...
Как вдруг - ворота на замок,
И пленный поп остался.

XIV И в келью девы повели
Поэта Ебакова;
Постель там шаткая, в пыли,
Является дубова.
И поп в постелю нагишом
Ложится поневоле.
И вот игуменья с попом
В обширном ебли поле.
Отвисли титьки до пупа,
И щель идет вдоль брюха;
Тиран для бедного попа
Проклятая старуха!

XV
Честную матерь откачал
Пришлец благочестивый
И ведьме страждущей вещал
Он с робостью стыдливой:
"Какую плату восприму?" -
"А-а, мой свет, какую?
Послушай: скоро твоему
Не будет силы хую;
Тогда ты будешь каплуном,
И мы прелюбодея
Закинем в нужник вечерком
Как жертву Асмодея!"

XVI
О ужас! Бедный мой певец!
Что станется с тобою?
Уж близок дней твоих конец,
Уж ножик над елдою!..
Напрасно еть усердно мнишь
Девицу престарелу, -
Ты блядь усердьем не смягчишь,
Над хуем поседелу.
Кляни заебины отца
И матерну прореху!
Восплачьте, нежные сердца,
Тут дело не до смеху!

XVII
Проходит день, за ним другой,
Неделя протекает,
А поп в обители святой
Под стражей обтиает.
О вид, угодный небесам!
Игуменью седую
Ебет по целым он часам
В пизду ее кривую!
Ебет: но пламенный елдак
Слабеет боле, боле...
Он вянет, как весенний злак,
Скошенный в чистом поле.

XVIII
Увы! Настал ужасный день!
Уж утро пробудилось,
И солнце в сумрачную тень
Лучами водрузилось, -
Но хуй детины не встает,
Несчастный устрашился,
Вотще муде себе трясет, -
Напрасно лишь трудился!
Надулся хуй, растет, растет,
Вздымается ленивый -
И снова пал, и не встает...
Смирился, горделивый!

XIX
Со скрипом вдруг шатнулась дверь,
Игуменья подходит,
Гласит: "Еще пизду измерь!" -
И взорами поводит;
И - в руку хуй. Но он лежит.
Трясет - он не ярится.
Щекочет, нежит... тщетно! - спит,
Дыбом не становится.
"Добро", - игуменья рекла, -
И вмиг из глаз сокрылась...
Душа в детине замерла,
И кровь остановилась.

XX
Расстригу мучает печаль
И сердце томно билось...
Но время быстро мчалось вдаль,
Темно уж становилось,
Уж ночь с ебливою луной
На небо наступала;
Уж блядь в постели пуховой
С монахом засыпала.
Купец уж лавку запирал;
Поэты лишь не спали
И, водкою налив бокал,
Баллады сочиняли.

XXI
И в келье тишина была...
Вдруг стены пошатнулись,
Упали святцы со стола,
Листы перевернулись,
И ветер хладный пробежал
В тени угрюмой ночи...
Баркова призрак вдруг предстал
Священника пред очи:
В зеленом ветхом сюртуке,
С спущенными штанами,
С хуиной длинною в руке,
С отвисшими мудами!

XXII
"Скажи, что дьявол повелел?" -
"Надейся и страшися!"
"Увы! Что мне дано в удел?
Что жребий мой?" - "Дрочися!"
И грешный стал муде трясти,
Тряс, тряс, и вдруг проворно
Стал хуй все вверх и вверх расти,
Торчит елдак задорно.
Багрова плешь погнем горит,
Муде клябятся сжаты:
В могущих жилах кровь кипит,
И пышет хуй мохнатый.

XXIII
Вдруг начал щелкать ключ в замке,
Дверь с громом отворилась...
И с острым ножиком в руке
Игуменья явилась.
Являет гнев черты лица,
Пылает взор собачий;
Но ебли грозного певца
И хуй попа стоячий
Она узрела... пала в прах...
Со страху обосралась,
Трепещет бедная в слезах...
И с духом тут рассталась!

XXIV
"Ты днесь свободен, Ебаков!" -
Вещала тень расстриге, -
Мой друг! Успел найти Барков
Развязку сей интриге.
"Поди! (отверзта дверь была)
Тебе не помешают;
Но знай, что добрые дела
По-царски награждают:
Усердно ты воспел меня,
И вот за то награда!"
Сказал, исчез. И здесь, друзья,
Кончается баллада.

[Alter Ego]

С. Есенин

***
Сыпь, гармоника. Скука... Скука...
Гармонист пальцы льёт волной.
Пей со мною, паршивая сука,
Пей со мной.

Излюбили тебя, измызгали -
Невтерпёж.
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?

В огород бы тебя на чучело,
Пугать ворон.
До печёнок меня замучила
Со всех сторон.

Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра, пей.
Мне бы лучше вон ту, сисястую, -
Она глупей.

Я средь женшин тебя не первую...
Не мало вас,
Но с такой вот, как ты, со стервою
Лишь в первый раз.

Чем больнее, тем звонче,
То здесь,то там.
Я с собой не покончу,
Иди к чертям.

К вашей своре собачьей
Пора простыть.
Дорогая, я плачу,
Прости...прости...

1922

[Alter Ego]

* *

Пой же, пой. На проклятой гитаре
Пальцы пляшут твои в полукруг.
Захлебнуться бы в этом угаре,
Мой последний, единственный друг.

Не гляди на ее запястья
И с плечей ее льющийся шелк.
Я искал в этой женщине счастья,
А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь - зараза,
Я не знал, что любовь - чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.

Пой, мой друг. Навевай мне снова
Нашу прежнюю буйную рань.
Пусть целует она другова,
Молодая красивая дрянь.

Ах постой. Я ее не ругаю.
Ах, постой. Я ее не кляну.
дай тебе про себя я сыграю
Под басовую эту струну.

Льется дней моих розовый купол.
В сердце снов золотых сума.
Много девушек я перещупал,
Много женщин в углах прижимал.

Да! есть горькая правда земли,
Подсмотрел я ребяческим оком:
Лижут в очередь кобели
Истекающую суку соком.

Так чего ж мне ее ревновать.
Так чего ж мне болеть такому.
Наша жизнь - простыня да кровать.
Наша жизнь - поцелуй да в омут.

Пой же, пой! В роковом размахе
Этих рук роковая беда.
Только знаешь, пошли их ...
Не умру я, мой друг, никогда.

1922

[Alter Ego]

Маркиз де Сад:

Цветок каштана

Не смею ручаться, однако некоторые ученые уверяют нас, что цветок каштана имеет положительно тот же запах, что и семенная жидкость, которую природе угодно было поместить в чреслах мужчины для воспроизведения рода человеческого.

Юная пятнадцатилетняя девица, никогда не покидавшая родительского крова, как-то прогуливалась в обществе матери и одного весьма кокетливого аббата по каштановой аллее. Каштаны цвели, и их испарения наполняли воздух тем самым подозрительным ароматом, о сходстве которого с иным запахом мы только что осмелились высказаться.
- О Господи, матушка, как особенно здесь пахнет, - замечает молодая особа, не догадываясь, что ступает на опасный путь, - принюхайтесь, матушка… этот запах мне знаком.
- Замолчите, мадемуазель, прошу вас, не говорите о таких вещах.
- Но отчего же, матушка, я не вижу ничего худого в том, что аромат этот мне не совсем внове. И уверяю вас, что я ним уже встречалась.
- Мадемуазель…
- Матушка, я знаю его, говорю вам. Господин аббат, ответьте же мне, пожалуйста, разве это плохо, если я пытаюсь убедить матушку, что этот запах я уже вдыхала?
- Видите ли, мадемуазель, - сладко пропел аббат, теребя кружевное жабо, - конечно, зло само по себе в том невелико, однако мы находимся под сенью каштанов, а наш брат, натуралист, признает по правилам ботаники, что цветок каштана…
- И что же цветок каштана?
- А то, мадемуазель, что сие отдает ебней!

[Alter Ego]

Учитель-философ

Среди всех наук, что вдалбливают в голову ребенку, трудясь над его образованием, таинства христианства являются безусловно одним из самых возвышенных разделов воспитания, однако они не принадлежат к числу тех, что легко проникают в молодые умы. Так, например, внушить юноше четырнадцати-пятнадцати лет, что Бог Отец и Бог Сын суть одно целое и что Сын - единосущен с Отцом, а Отец - с Сыном и т. д., сколь бы необходимо это ни было для достижения полного счастья, весьма трудно, и предмет сей усваивается куда труднее, нежели алгебра. Кто желает преуспеть в преподавании, тому надлежит прибегнуть к определенным примерам из мира физических явлений и обыденной жизни, ибо при всей их несоразмерности величию данной области знаний они все-таки облегчают молодому человеку понимание святых таинств.
Никто не постиг этой методы настолько глубоко, как господин аббат Дюпарке, наставник юного графа де Нерсёя - пятнадцатилетнего юноши необыкновенно привлекательной наружности.
- Господин аббат, - постоянно говорил юный граф своему учителю, - по чести сказать, единосущность остается за пределами моего понимания. Мне совершенно невозможно уяснить, как из двух существ может получиться одно; раскройте мне смысл сего таинства, умоляю вас, или, по крайней мере, каким-то намеком сделайте его для меня доступным.
Добродетельный аббат, ревностно стремясь преуспеть в своем воспитании, обрадованный любой возможности просветить ученика и помочь ему постигнуть то, что может сделать его однажды достойным человеком, изобрел весьма занятный способ устранить затруднения, смущающие графа. Способ этот, позаимствованный у природы, непременно должен был возыметь действие. Аббат приказал привести девочку лет тринадцати-четырнадцати и, предварительно проведя с милашкой воспитательную беседу, соединил ту со своим юным подопечным.
- Итак, - говорит он ему, - теперь, друг мой, постигайте таинство единосущности: осознаете ли вы, что возможно без особого труда сделать из двух существ одно?
- О Боже мой, теперь да, господин аббат, - произносит красавчик в исступлении, - сейчас я понимаю все с поразительной ясностью и не удивляюсь радости, испытываемой обитателями небес после свершения сего таинства. Ведь это так приятно, когда двое забавляются тем, что сливаются в единое целое.
Несколько дней спустя юный граф попросил своего наставника преподать ему еще один урок, потому что, пояснил он, в таинстве остается еще нечто не до конца ему понятное и он сможет выразиться поточнее, лишь совершая сей обряд еще раз таким же образом. Снисходительный аббат, которого эта сценка развлекала, очевидно, не меньше, чем его ученика, вновь вызывает девочку, и урок возобновляется. Однако на сей раз аббат, особенно взволнованный восхитительным видом очаровательного зада юного Нерсёя, представшего его взору во время того, как тот "единосуществовал" со своей компаньонкой, не смог удержаться и пристроился третьим в сем истолковании евангельского догмата. Прелести, по коим уже пробежались его руки, воспламенили его окончательно.
- Мне кажется, сие происходит слишком быстро, - говорит Дюпарке, завладевая чреслами юного графа, - слишком много гибкости в движениях, в результате чего соитие, становясь менее тесным, хуже предает образ таинства, которое мы здесь наглядно показываем… Если мы прикрепимся друг к другу, да, вот так… - говорит этот шельмец, воздавая своему ученику то, что тот предоставляет девушке.
- Ой, Господи, как вы мне делаете больно, господин аббат! - жалуется мальчик. - И зачем вся эта церемония, что нового я из нее узнаю о таинстве?
- Но, черт возьми, - бормочет аббат, задыхаясь от наслаждения, - разве ты не видишь, дорогой мой друг, что я обучаю тебя всему сразу? Это же Троица, дитя мое… сегодня я объясняю тебе Троицу, еще пять или шесть подобных уроков - и ты станешь доктором Сорбонны (1).