Здесь будет поэзия

[CrazyDiamond]

Александр Блок
А.П.Иванову

* * *
Плачет ребенок. Под лунным серпом
Тащится по полю путник горбатый.
В роще хохочет над круглым горбом
Кто-то косматый, кривой и рогатый.

В поле дорога бледна от луны.
Бледные девушки спрятались в травы.
Руки, как травы, бледны и нежны.
Ветер колышет их влево и вправо.

Шепчет и клонится злак голубой.
Пляшет горбун под луною двурогой.
Кто-то зовет серебристой трубой.
Кто-то бежит озаренной дорогой.

Бледные девушки встали из трав.
Подняли руки к познанью, к молчанью.
Ухом к земле неподвижно припав,
Внемлет горбун ожиданью, дыханью.

В роще косматый беззвучно дрожит.
Месяц упал в озаренные злаки.
Плачет ребенок. И ветер молчит.
Близко труба. И не видно во мраке.

[CrazyDiamond]

Генрих Гейне

* * *
Они мои дни омрачали
Обидой и бедой –
Одни своей любовью,
Другие своей враждой.

Мне в хлеб и вино подсыпали
Отраву за каждой едой –
Одни своей любовью,
Другие своей враждой.

Но та, кто всех больше терзала
Меня до последнего дня,
Враждою ко мне не пылала,
Любить – не любила меня.

* * *
Кто влюбился без надежды,
Расточителен, как бог.
Кто влюбиться может снова
Без надежды, – тот дурак.

Это я влюбился снова
Без надежды, без ответа.
Насмешил я солнце, звезды,
Сам смеюсь – и умираю.

(Пер. С.Маршака)

[CrazyDiamond]

Леон де Грейфф

Рондо

Когда любовь ушла...Когда любовь ушла,
забудем про любовь, и только привкус грусти
с собою унесём. И лишь глаза опустим
над тем, что было пламя, а стало вдруг - зола...

Когда любовь ушла...Когда любовь ушла...
Забудем про любовь, и только привкус грусти
с собою унесём в нирвану бытия,
где ты - уже не ты, и я уже - не я...

Забудем про любовь, и лишь глаза опустим
над тем, что было пламя, а стало вдруг - зола...
И тихо улыбнувшись полузабытой страсти,
полузабытой страсти, полусмешной напасти,

почувствуем, как снова она нас обожгла.

(Пер. С.Гончаренко)

[CrazyDiamond]

Булат Окуджава

Как научиться рисовать

Если ты хочешь стать живописцем, ты рисовать не спеши.
Разные кисти из шерсти барсучьей перед собой разложи,
белую краску возьми, потому что это – начало, потом
желтую краску возьми, потому что все созревает, потом
серую краску возьми, чтобы осень в небо плеснула свинец,
черную краску возьми, потому что есть у начала конец,
краски лиловой возьми пощедрее, смейся и плач, а потом
синюю краску возьми, чтобы вечер птицей слетел на ладонь,
красную краску возьми, чтобы пламя затрепетало, потом
краски зеленой возьми, чтобы веток в красный подбросить огонь.
Перемешай эти краски, как страсти, в сердце своем, а потом
перемешай эти краски и сердце с небом, с землей, а потом...
Главное – это сгореть, и, сгорая, не сокрушаться о том.
Может быть кто и осудит сначала, но не забудет потом!

[Twisted]

Блок

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам,- плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

[Twisted]

Молодое существо в состоянии влюблённости.
Пребывает естество в жгучей неопределённости.
И желания иглой раздирают плоть безжалостно,
А душа горит свечой,
Возгорая пылко, яростно.

[CrazyDiamond]

Булат Окуджава

Дом на Мойке

Меж домом графа Аракчеева и домом Дельвига, барона,
не просто тротуар исхоженный, а поле – вечно и огромно,
вся жизнь, как праздник запоздалый, как музыкант в краю чужом,
отрезок набережной давней, простертой за его окном.

Меж домом графа Аракчеева и домом Дельвига, барона,
все уместилось понемногу: его любовь, его корона,
беспомощьность – его кормилица, и перевозчика весло...
О чем, красотка современная, ты вдруг вздохнула тяжело?

Меж домом графа Аракчеева и домом Дельвига, барона,
Как между Было и Не стало – нерукотворная черта.
Ее мы топчем упоенно, и преступаем окрыленно,
и кружимся, и кувыркаемся, и не боимся ни черта.

Прогуливаясь вдоль по набережной, предвидеть ничего нельзя.
Как просто тросточкой помахивать, раскланиваясь и скользя!
Но род людской в прогулке той не уберегся от урона
меж домом графа Аракчеева и домом Дельвига, барона.

[CrazyDiamond]

Булат Окуджава

Автопародия на несуществующие стихи

Мы убили комара. Не в бою, не на охоте,
а в домашней обстановке, в будний вечер. Видит бог,
мы не крадучись его, а когда он был в полете...
Мы его предупреждали – он советом пренебрег.

Незадолго перед тем дождь пошел осенний, мелкий.
За стеной сосед бранился. Почему-то свет мигал.
Дребезжал трамвай. В шкафу глухо звякали тарелки.
Диктор телевизионный катастрофами пугал.

Расхотелось говорить. Что-то вспомнилось дурное,
так, какая-то нелепость, горечи давнишний след...
В довершенье ко всему меж окошком и стеною
вдруг возник как дуновенье комариный силуэт.

Мы убили комара. Кто-то крикнул: «Нет покоя!
Неужели эта мерзость залетела со двора!..
Здесь село, или Москва?...» И несметною толпою
Навалились, смяли... В общем, мы убили комара.

Мы убили комара. Он погиб в неравной схватке –
корень наших злоключений, наш нарушивший покой...
На ладони у меня он лежал, поджавши лапки,
по одежке – деревенский, по повадкам – городской.

Мы убили комара. За окошком колкий, мелкий,
долгий дождичек осенний затянуться обещал.
Дребезжал трамвай. В шкафу глухо звякали тарелки.
Диктор телевизионный что-то мрачное вещал.

[CrazyDiamond]

Булат Окуджава

Парижская фантазия

У парижского спаниеля лик французского короля,
не погибшего на эшафоте, а достигшего славы и лени:
набекрень паричок рыжеватый, милосердие в каждом движенье,
а в глазах, голубых и счастливых, отражаются жизнь и земля.

На бульваре Распай, как обычно, господин Доминик у руля.
И в его ресторанчике тесном заправляют полдневные тени,
петербургскою ветхой салфеткой прикрывая от пятен колени,
розу красную в лацкан вонзая, скатерть белую с хрустом стеля.

Как стараются неутомимо бог, Природа, Судьба, Провиденье,
короли, спаниели и розы, и питейные все заведенья,
этот полдень с отливом зеленым между нами по горстке деля...

Сколько прелести в этом законе! Но и грусти порой... Voilá!
Если есть еще позднее слово, пусть замолвят его обо мне.
Я прошу не о вечном блаженстве – о минуте возвышенной пробы,
где возможны, конечно, утраты и отчаянье даже, но чтобы –
милосердие в каждом движенье и красавица в каждом окне.

[CrazyDiamond]

Юрий Левитанский

* * *

Не бойся явных – бойся тайных тюрем.
В одну из них тебя еще заманят.
Застенчивыми шторами и тюлем
решетки откровенные заменят.

А там шкафы, насупленные строже,
чем стражники, глядящие из мрака.
А там слоны поставлены, как стражи,
на подписные томики Бальзака.

Крепка тахта, окованная плюшем, -
как в прочности семейной заверенье.
...Приходим в гости. Ужинаем. Пляшем.
Благодарим хозяйку за варенье.

От музыки подрагивает горка,
поставленная в узенький простенок.
О, сладкое варенье! О, как горько
от медленно играющих пластинок!

О, ханжество семейного комфорта,
где пахнет прошлогоднею сиренью,
и газовая высится конфорка,
как памятник забытому горенью!

Похвальность добродетельности верной –
не все равно ли, с милым ли, не с милым!
А на углу уже торгуют вербой.
Она волнует запахом несмелым.

Она бела, как твой домашний кафель.
Две ветки покупаю наудачу
и маленькие, влажные от капель,
несу в твою тюрьму, как передачу.