Не могу отрицать, будто это несвойственно Стиляге, но почему же тогда не покидает ощущение, будто ты это писал перед зеркалом???
Ах, да...........
Виктор Пелевин голосом свыше:
В сезон слива компроматов несколько московских таблоидов напечатали телефонный разговор Стёпы-Срангела с неидентифицированным собеседником, которого он называл «дядя Борь». Разговор публиковался как компромат исключительно по той причине, что Стёпа матерился через каждое слово. Текст в газетах выглядел так:
Собеседник: (неразборчиво)
Стёпа: «Меня вообще ломают такие названия, дядя Борь. Что это такое: вилла «Лук Эрота», павильон «Раковина Венеры», пансион «Тс-с-с». Мне как потребителю не нравится. Вводят в заблуждение.
Собеседник: (неразборчиво)
Стёпа: «Да потому что там ни х#я такого не будет».
Собеседник: (неразборчиво)
Стёпа: «Как честно? А вот так: агентство «Пи#да за деньги», клуб
«Разводка х#я». Или салон «Бл#ди раком».
Собеседник: (неразборчиво)
Стёпа: «Да какая чистота языка. Они просто хотят торговать пи#дой вразвес, а числиться купидонами. Вот и весь х#й, дядя Борь». Стёпин имидж не пострадал от этой публикации совершенно. Наоборот, скандал придал ему респектабельности. Раньше у него был не тот статус, чтобы московские таблоиды подавали распечатки его разговоров в качестве острого блюда. Акулы покрупнее презрительно называли таких, как он, «карманниками» — конечно, имея в виду не карманное воровство, а «карманный банк». И прослушивали в тот раз не его, а собеседника. Но собеседник применил хай-тек примочку, которой не было у ФСБ, и все, что он говорил, не прописалось на пленке. Поэтому, чтобы хоть чем-то порадовать читателя, распечатали Стёпу, после чего он на целый месяц попал в список «сто ведущих политиков России».
Его даже сравнили пару раз с Жириновским. Стёпе это было приятно — Жириновский был единственным русским политиком, которого он уважал. Дело было не в политической платформе (про это в хорошем обществе не говорят), а в его высоком артистизме: разница между ним и остальными была такая же, как между актрисами-одногодками, одна из которых все ещё пытается петь, а другие, уже не скрываясь, живут проституцией.




