Интересное интервью с сыном Берия (2000)
Серго БЕРИЯ: "Маршал Жуков предложил моему отцу сделать военный переворот и перестрелять все партийное руководство. Отец не послушал, и его зверски убили прямо в особняке без всякого суда и следствия"
Дмитрий ГОРДОН
Хотя такие исторические фигуры, как Лаврентий Берия и Никита Хрущев, принадлежат к общей красной обойме, для массового сознания они - антиподы. Один в интеллигентских очках и шляпе, другой - в простонародной вышиванке. Первый - мрачный и желчный мизантроп, второй - весельчак, балагур и простак. Один - палач сталинского режима, другой - его официальный могильщик, заодно из гуманных побуждений похоронивший и опасного конкурента. Поди теперь разберись, где тут очередной пропагандистский миф, а где историческая правда.
Но жизнь не прочь посмеяться над избитыми схемами и клише, чему свидетельством биографии сыновей Берии и Хрущева. По иронии судьбы, их даже назвали при рождении одинаково - Сергеями. Получив прекрасные стартовые условия, оба подались в физику, в достаточно юном возрасте стали докторами наук, лауреатами престижных премий - Сталинской и Ленинской.
А вот завершили свои карьеры наследники звучных фамилий по-разному. Сергей Никитович, как известно, недавно присягнул на верность Соединенным Штатам. Его, похоже, нисколько не тревожило то, что отец, который когда-то обещал показать Америке кузькину мать, может перевернуться в гробу.
Сергей Лаврентьевич, которого Хрущев-старший, лишив в свое время всех званий и даже фамилии, отправил в ссылку, тоже, наверное, мог перебраться за океан. Разъезжал бы по США с лекциями и воспоминаниями о том, как на Ялтинской конференции по личному указанию Сталина прослушивал разговоры Рузвельта и ежедневно докладывал о результатах генералиссимусу. Но он - надо же! - до последнего вздоха думал о людях, которые его окружали, и о пользе, которую может принести им и своей стране. А еще батоно Серго остался верен памятисвоего отца. Даже на пороге небытия пытался восстановить, как ему казалось, историческую справедливость, реабилитировать его в глазах если не современников, то хотя бы потомков. Вряд ли это можно объяснить только кавказским менталитетом.
Журналистов Сергей Лаврентьевич практически не принимал, но со мной согласился встретиться сразу. Мы проговорили почти три часа, и я в своего собеседника буквально влюбился. Умный, интеллигентный, искренний, открытый... Я торопился на важную встречу и поэтому вынужден был откланяться. Договорились, что встретимся еще раз через неделю. Как бы оттягивая удовольствие от узнавания новых фактов, главные свои вопросы я приберег на потом, но задать их мне было не суждено - через несколько дней Сергея Лаврентьевича не стало. Вместе с ним, как мне кажется, умерла и эпоха, свидетелем которой он был.
...Я почему-то до сих пор вспоминаю, как он не хотел меня отпускать, как пытался выговориться, выплеснуть то, что на душе. Когда я спускался по лестнице, он, стоя в дверном проеме, махал мне рукой...
- Сергей Лаврентьевич, вашим отцом был могущественнейший человек, чье имя и сегодня вызывает у многих трепет. Это обстоятельство, безусловно, наложило отпечаток на всю вашу жизнь. Скажите, что значит быть сыном Лаврентия Берии?
- Мою биографию следует разделить на две части. В молодости, еще до несчастья (имею в виду гибель отца и все, что за ней последовало), я чувствовал себя гораздо скованнее, чем сейчас. Семья у нас была строгих традиций, и меня воспитали таким образом, что я с малых лет знал: это - можно, а вот это - нельзя. Я должен был всегда оглядываться на положение, которое занимал отец.
- Вы единственный сын Лаврентия Павловича?
- В семье - единственный, а вообще у отца есть еще дочка. Она родилась гораздо позже, и у нее тоже довольно тяжко сложилась судьба.
Образование я получил очень хорошее, в том смысле, что не было никаких ограничений в доступе к информации. Наоборот, отец всю жизнь следил за тем, чтобы я встречался с учеными, людьми, которые могут нечто в мои знания привнести, а я считал своим долгом свято выполнять его наставления, поэтому беззаботной юности у меня не было.
После того как это несчастье случилось, меня арестовали. Вышел я на свободу только через полтора года и был сослан в Свердловск.
- А почему именно на Урал?
- Мне предложили продолжить работу над своими проектами и сказали: "Пожалуйста, выбирай, где будешь этим заниматься". Моя матьНина Теймуразовна тоже провела все это время в заключении - нас выпустили вместе. Она меня попросила: соглашайся на любое место, кроме Москвы.
- То есть при желании можно было столицу не покидать?
- Наверное. И в тюрьме, и после мне предлагали полюбовную сделку: ты, мол, хотя бы косвенно признай свою вину, не открещивайся от всего, и тогда мы возвратим тебя на прежнюю должность и так далее... Такая обработка велась непосредственно по указанию Никиты Сергеевича, но я не согласился и отправился в Свердловск. Маме было разрешено и в Москве жить, и в Тбилиси уехать, однако она отказалась со мной расставаться. Весь этот второй период, несмотря на ссылку, на ярлык сына предателя, который висит на мне до сих пор, с точки зрения межличностных отношений оказался гораздо проще. Я ладил с людьми, с которыми работал, они прекрасно знали, кто я, хотя фамилию мне заменили.
- Насильно?
- Да. Выдали новые документы на имя Сергея Алексеевича Гегечкори. Сейчас пишут, будто бы я написал заявление, где сам об этом просил, хуже того, мне до сих пор не возвращают настоящую фамилию. Ну хорошо, допустим, раньше все объясняли тем, что якобы защищают меня от народного гнева, а теперь в чем загвоздка?
В Свердловске я провел десять лет, работал там по своей специальности ракетчиком. Со своими коллективами создал несколько больших систем, и некоторые, как это ни смешно, до сих пор стоят на вооружении.
Последние пятьдесят лет, если речь идет об успехе, упор делается на личность. Конечно, генеральный или главный конструктор определяет многое, но что он без команды? Его талант и состоит как раз в том, чтобы создать дееспособный коллектив, такой, который, сталкиваясь с реальными трудностями (а без них ни одна разработка не обходится), не рассыплется, не струсит, а выстоит до конца, доведет до ума идею.
В Свердловске мне несколько раз приходилось попадать в гиблую ситуацию, и людей, которые со мной работали, иногда даже подталкивали: отойдите в сторону, пусть он сам расхлебывает неудачи. Но они этого не делали. Нельзя сказать, что в первой половине своей жизни я относился к людям неуважительно, у меня были друзья, товарищи - и по работе, и по жизни. Но после несчастья, которое с нами произошло, я убедился: народ наш куда добрее, чем его пытаются представить,он может простить конкретному человеку гораздо больше, чем системе.
Я встретил в своей жизни очень много людей, у которых погибли родители. Их осиротили советское государство и те органы, в которых одно время работал и мой отец, но когда мы сближались, я видел: они ко мне относятся без зла - наоборот, сочувствуют.
Для меня это стало, скажу откровенно, открытием. Потом уже благодаря литературе я понял: так в России было всегда, русское общество изначально готово поддерживать человека, которого преследуют власть имущие.
- Сергей Лаврентьевич, а сколько лет вам было в пятьдесят третьем году?
- Двадцать восемь - уже вполне сложившаяся личность. К тому времени я стал доктором физико-математических наук, закончил две аспирантуры: военную адъюнктуру и на физмате Московского университета, две работы сделал. Об одной из них под названием "Беркут" недавно по московскому телевидению говорили - это была первая в мире система ракет ПВО.
- А в чем выражалось ваше участие?
- Я был генеральным конструктором.
В Свердловске мама неожиданно заболела. Она сама агрохимик, но там работала в лаборатории огромного сталелитейного завода по металлохимии. После очередного медосмотра врач заводской больницы под большим секретом сообщил мне, что у нее может начаться лейкемия - есть какая-то предрасположенность.
Вообще-то весь уральский регион был заражен, но результатам анализов, свидетельствовавшим об этом, ходу не давали, и я страшно испугался. Маме, конечно, ничего не сказал, но обратился наверх: дескать, в связи с ухудшением ее здоровья прошу перевести куда угодно, лишь бы в менее зараженный район. Спасибо руководству: оно доложило о моем ходатайстве в Политбюро.
- Неужели подобные решения принимались на самом высоком уровне?
- Только так и не иначе. При всей моей антипатии к Никите Сергеевичу, которую я не скрывал и при его жизни, надо отдать ему должное: он не отказал. "Определитесь, куда этот Берия хочет, и пусть едет. А то и на старую работу верните". Вызвал меня тогда Семичастный (это дело было ему поручено). Так, мол, и так, Никита Сергеевич распорядился...
- Это какой был год?
- Конец шестьдесят четвертого. Позиции Хрущева зашатались, но он был еще при исполнении. А Семичастный мне прямо сказал: "Это последнее его доброе дело". Я был потрясен. Он же почему-тосчитал, что новость вызовет у меня бурный восторг.
Reply With Quote
Поскольку родные не знали, вернусь ли я, назвали его тоже Сергеем. Сейчас я его иногда поддразниваю - Сергей Сергеевич!
сам не уехал. Многие из моих друзей - очень грамотные, толковые, моложе меня, которые много пользы
У нас система была более громоздкая, неповоротливая. И до сих пор так заведено: сначала выпускаются чертежи, и только потом начинается притирка, подгонка, вносятся тысячи изменений. Кроме того, что процесс растягивается во времени, результат не совсем тот получается. Впрочем, я по своему опыту сужу - у других, допускаю, все иначе. Но это предыстория.
Originally Posted by wlass
