слова со знаком (c)

[Nahla]

Наука пока еще настолько мало осведомлена о процессе старения, что я не исключаю, что смерть является просто последствие неправильного воспитания.

[Nahla]

…она была дева и блудница, иначе говоря вечная женственность.

[Nahla]

Преимущество большого города: отойдешь на два шага и попадаешь в одиночество.

[Nahla]

Весь Ницше — это толкование нескольких греческих слов.

[Nahla]

Для современных обществ характерно вовсе не то, что они обрекли секс пребывать в тени, но то, что они обрекли себя на постоянное говорение о нем, делая так, чтобы его оценили как тайну.


Нет высказывания вообще, свободного, безразличного и независимого.
Нет высказывания, которое не предполагало бы других высказываний.
Нет ничего более непрочного, чем политический режим, безразличный к истине; но нет ничего более опасного, чем политическая система, которая претендует на то, чтобы предписывать истину.
Нет справедливой цены. Дешевизна не более и не менее точна, чем дороговизна.
Нет сходства без приметы.
Не важно, кто говорит, но важно, что он говорит, — ведь он не говорит этого в любом месте.

Особенность знания состоит не в том, чтобы видеть или доказывать, а в том, чтобы истолковывать.

Образ — это еще не безумие.

Отражение показывает без затей и в тени то, на что все смотрят на переднем плане.

Подавление, доведенное до крайней точки, неизбежно вызывает взрыв: его-то мы и наблюдаем со времен Ницше.

Помешательство — единственный выход для чрезмерной любви, пережившей разочарование.

Помраченный разум обращает свои глаза к солнцу — и не видит ничего, т. е. не видит вообще.

Посредством аналогии могут сближаться любые фигуры мира

Путешествие омолаживает вещи.

И старит отношение к себе.

Работать — это значит решиться думать иначе, чем думал прежде.

Роль интеллектуала состоит не в том, чтобы говорить другим, что им делать.

Симпатия — начало подвижности.

Слабоумие — это как бы чистое движение ума, лишенное содержательности и постоянства, какое-то вечное бегство, в тот же миг стирающееся из памяти.

Смерть полагает предел человеческой жизни во времени, безумие полагает ей предел в животной стихии.

Сновидение обманчиво; оно ведет к путанице в представлениях; оно иллюзорно. Однако оно не ошибочно.

Страсть и безумие стояли рядом задолго до классической эпохи, стоят сейчас и, по-видимому, будут стоять и впредь.

Современная история — это механизм, преобразующий документ в памятник

Стоимость соединяет одни богатства с другими, а деньги позволяют осуществить их реальный обмен

Сущность маниакального бреда состоит в непрерывно вибрирующей чувствительности.

Текст всегда в себе самом несет какое-то число знаков, отсылающих к автору.

Теперь безумным считается человек, который лишился твердой почвы своей непосредственной истины и утратил самого себя. Помешанный не похож на сумасшедшего.

Утопии утешают!

У суетной маски та же улыбка, что и у мертвеца.

Фраза напрасно пытается стать незначащей.

Человек на Западе стал признающимся животным.

Человек не является ни самой древней, ни самой постоянной из проблем, возникавших перед человеческим познанием.

Человек — это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек.

Что же такое философия сегодня, если не критическая работа мысли над самой собой?

Язык — это не внешнее проявление мысли, но сама мысль.

Душа не настолько поглощена безумием, чтобы в безумии грешить.

Жизнь не полагает очевидного порога, начиная с которого требуются совершенно новые формы знания.

Закон всегда опирается на меч.

Именно в качестве управляющих жизнью и выживанием, телами и родом, стольким режимам

удалось развязать столько войн, заставляя убивать столько людей.

Книга появляется на свет — крошечное событие, вещица в чьих-то руках. С этого момента она включается в бесконечную игру повторов.

Медик занимает в пределах любого общества, любой цивилизации совершенно особенное положение: он повсеместно является предметом общественного внимания и почти всегда незаменим.


Мысль тоже имеет историю.

[Ruta]

— Кстати, — проговорила Белая Королева, опуская глаза и нервно ломая руки, — на прошлой неделе в пятницу была такая гроза! То есть я хотела сказать — в пятницы!
Алиса удивилась.
— У нас, — сказала она, — больше одной пятницы разом не бывает!
— Какое убожество! — фыркнула Чёрная Королева. — Ну а у нас бывает шесть, семь пятниц на неделе!
(c)

[anna salinas]

Когда ты захочешь плакать,
Позови меня…
Я не обещаю тебя рассмешить,
Но я могу поплакать вместе с тобой
Если однажды ты захочешь сбежать.
Позови меня…
Я не обещаю уговорить тебя остаться…
Но я могу сбежать с тобой
Если однажды ты не захочешь вообще кого-либо слышать
Позови меня…
Я обещаю придти ради тебя.
И обещаю вести себя тихо

Но если однажды ты позовешь… А я не откликнусь

Пожалуйста, поспеши ко мне! Вероятно в этот момент я в тебе очень и очень нуждаюсь.


(ц.)

[Ruta]

[Nahla]

Когда бы я был царь царей
(А не запуганный еврей),
Уж я бы с жизнию своей
Разделался со свистом,
Поставив дерзостную цель:
Все то, что я вкушал досель,
Как гоголь-моголь иль коктейль,
Отведать в виде чистом,

Чтоб род занятий, и меню,
И свитера расцветку
Менять не десять раз на дню,
А раз в десятилетку.

Побывши десять лет скотом,
Я стал бы праведник потом,
Чтоб после сделаться шутом,
Живущим нараспашку;
Я б десять лет носил жилет,
А после столько же — колет;
Любил бы шлюху десять лет
И десять лет — монашку.

Я б уделил по десять лет
На основные страсти,
Как разлагают белый цвет
На составные части.

Сперва бы десять лет бухал,
Потом бы десять лет пахал,
Потом бы десять лет брехал,
Как мне пахалось славно;
Проживши десять лет в Крыму,
Я б перебрался в Чухлому,
Где так паршиво одному,
А вместе и подавно.

Я б десять лет вставал в обед
И десять — спозаранку,
Я б десять лет жевал лангет
И столько же — овсянку.
Глядишь, за десять лет в глуши,
Какую водку ни глуши,
Вкушать шашлык и беляши
Мне б показалось тяжко;
Глядишь, за десять лет в Крыму
Он превратился бы в тюрьму
(Особо если бы к нему
Добавилась монашка).

За то же время труд любой
Мне б опостылел тоже,
И даже десять лет с тобой,
С одной тобой… о Боже!

И вот тогда бы наконец
Я примирился бы, Творец,
С тем, что душа когда-нибудь
Покинет это тело.
Потратив ровно десять лет
На блуд, на труд, на брак, на бред,
Я мог бы искренне вздохнуть:
Мне все поднадоело.

А то ведь тащишь этот крест
Сквозь бури и ухабы —
И все никак не надоест,
Хотя давно пора бы.

С утра садишься на ведро,
Потом болтаешься в метро,
Потом берешься за перо
Под хор чужих проклятий,
Полгода — власть, полгода — страсть,
Два года — воинская часть…
Не успеваешь все проклясть
За сменою занятий!

А то собаку вывожу,
А то читаю детям…
Чем дорожу? Над чем дрожу?
Да неужто над этим?
А ведь наставят пистолет
(Или кастет, или стилет) —
Завоешь, клянча пару лет,
Заламывая руки…
О жизнь, клубок стоцветных змей!
Любого счастия сильней
Меня притягивало к ней
Разнообразье муки.

И оттого я до сих пор
Привязан, словно мерин,
К стране, где дачный мой забор —
И тот разноразмерен.

Вот так и любишь этот ад,
Откуда все тебя теснят,
Где вечера твои темны
И ночи вряд ли краше,
В стране, что двести лет подряд
То в жар бросается, то в хлад,
И всякий житель той страны
Томится в той же каше:

Меж опостылевшей женой
И девкою жеманной,
На грани жизни нежилой
И смерти нежеланной.

[Nahla]

Все мне кажется — мы на чужбине,
В эмиграции первой волны,
Пусть в Берлине, а может, в Харбине:
Все края нам отныне равны.

Всюду скопище рож безобразных,
Ни единой знакомой черты…
Я — таксистом на улицах грязных,
Ремингтонною девушкой — ты.

В поздний час, проглотивши объедки,
Дохлебавши цикорную гнусь,
По ободранной каменной клетке
Я в безвыходной злости мечусь.

Ты в запасах ветшающих ищешь
Целой тряпки на пару заплат,
И от этой идиллии нищих
Стыд и злость в моем горле кипят.

Только изредка вспомнишь, бывало,
Все, что кануло в черный провал:
Как за брызгами крымского вала
Ослепительный берег вставал,

Как за ветками сада ночного
Мне мелькала накидка твоя…
Вспомнишь Родину — дикое слово,
Непонятнее всякого «я».

И войну, и мятеж, и доныне
Не утихшую ненависть — что ж,
Так и есть. Только мы не в Харбине,
Не в Берлине, а где — не поймешь.

Но за брызгами крымского вала
Кто-то все еще машет рукой,
Хоть войны никакой не бывало,
Да и родины нет никакой.