Известные иммигранты рождённые в СССР

[Yurcha]

Когда Грише Перельману было тринадцать лет, на городской математической олимпиаде все победители в своей группе были учениками Рукшина и все евреями: награды и призы достались Альтерману, Левину, Перельману и Цемехману. И это было очень плохо! Как вспоминал Рукшин, университетские профессора, которые возглавляли городское жюри, сами евреи, глядя на список победителей, вздыхали: «Мы должны иметь меньше такого сорта победителей».
Такие настроения сказались и на судьбе школьника Перельмана. По итогам городской математической олимпиады занявшие в ней первые и вторые места должны были пройти отборочный тур с тем, чтобы определиться с участниками Всесоюзной олимпиады. В следующем году таковыми в Ленинграде оказались ученики Рукшина: Александр Васильев и Николай Шубин, занявшие первые места в своих группах, Григорий Перельмани еще два мальчика и одна девочка, занявшие вторые места. По правилам все шесть победителей должны были пройти в отборочный тур, но все шестеро были евреями. Только у двух из них фамилии были не такими откровенно еврейскими как у Перельмана: Васильев была славянской фамилией, а фамилия Шубин была, хоть и еврейской, но звучала не так вызывающе, как Перельман.
Потому организаторы, чтобы избежать нареканий, предложили отменить отборочный тур, а просто отправить Васильева или Шубина на Всесоюзные соревнования. Как ни старался, как ни бился Рукшин, отборочный тур не состоялся, и Гриша Перельман на Всесоюзную олимпиаду не поехал.
И это оказалось правильным, ибо в 1981 году Международная математическая олимпиада (англ. International Mathematical Olympiad – IMO) должна была пройти в Вашингтоне в США. Первым номером советской команды на IMO-81 по итогам Всесоюзной олимпиады стала старшеклассница Наталья Гринберг из Киева. Но перед этим, в 1980 году США бойкотировали Олимпийские игры в Москве; в 1981 году Рональд Рейган объявил СССР «империей зла», а Советский Союз фактически прекратил эмиграцию евреев из страны. В такой ситуации советские официальные лица никак не могли позволить еврейской девочке представлять СССР на IMO в США. Тем более, что американские газеты пристально следили за событиями вокруг олимпиады и писали, что Гринберг может остаться в Америке.
В результате Наталье задержали оформление документов на выезд из СССР, она и еще один мальчик не смогли поехать в США. В итоге советская команда вместо восьми человек состояла из шести, набрала крайне мало очков и заняла необычно низкое девятое место. Это был провал!
Наталья Гринберг позднее эмигрировала в Германию, стала профессором математики университета в Карлсруэ (Karlsruhe University), а спустя 25 лет, в 2004-2006 годах, ее сын трижды представлял Германию на IMO, завоевав две серебряные и одну золотую медаль. Так она смогла утешить себя за пролитые слезы 1981 года.

[Yurcha]

[Yurcha]

Борис Сичкин. «МЫ СМЕЕМСЯ, ЧТОБЫ НЕ СОЙТИ С УМА».

«Меня часто спрашивают, почему я, будучи популярным артистом, который хорошо зарабатывал, имел прекрасную трехкомнатную квартиру в центре Москвы, машину, дачу и пр., уехал?
В 1971 году меня по сфабрикованному обвинению посадили в Тамбовскую тюрьму. Впоследствии меня оправдали, дело было закрыто, работники прокуратуры наказаны, но до этого я просидел год и две недели в тюрьме, сыну в этой связи не дали поступить в Московскую консерваторию, в течение 2-х лет, пока длилось доследование, мне не давали работать, мое имя вырезали из титров фильма «Неисправимый лгун», в фильме «Повар и певица» меня озвучили другим актером и т.д. Короче, я понял, что страна игривая, в ней с тобой могут сделать все, что угодно, а особенно, учитывая, что у сына Емельяна — в меня — язык до щиколотки, который, как известно, доведет если не до Киева, то уж до тюрьмы точно, я решил удалиться от гнутой страны на максимально возможное расстояние. К счастью, после подачи заявления, если у меня и были какие-то сомнения по поводу принятого решения, то до боли родные, вездесущие подлость и хамство быстро их развеяли.
Мать моей жены с нами не уезжала, и, естественно, ее надо было обеспечить жилплощадью. Она была прописана с нами, но, поскольку оставаться одной в 3-х комнатной квартире ей бы не разрешили, я договорился на обмен — 2-х комнатная квартира с доплатой. Этот обмен должен был быть одобрен на собрании правления кооператива, членом которого я состоял. Первым взял слово Николай Рыкунин (возможно, некоторые помнят, был такой эстрадный «дуэт Шуров и Рыкунин). Он долго говорил о Родине, о неустанной заботе о каждом из нас партии и правительства, о совершенстве социалистического строя, о том, что покинуть такую Родину и такой строй может только человек неблагодарный, у которого отсутствует совесть и т.д. Кстати сказать, Рыкунин с пеной у рта, задыхаясь от ненависти к Советской власти, рассказывал мне, что его отец до революции был помещиком под Москвой, добрым, гуманным человеком, заботившемся о крестьянах, далеким от политики. Большевики его, естественно, расстреляли, а жену с грудным младенцем выслали в Сибирь, где она была вынуждена просить милостыню чтобы не дать умереть маленькому Коле Рыкунину.
Выслушав речь Рыкунина, я мягко попытался объяснить, что речь идет не о неблагодарном Сичкине, а о благодарной теще, которая не покидает Родину и имеет право на жилплощадь. Из первого ряда встал похожий на отца Врубелевского Демона концертмейстер Большого Театра Гуревич. (Худая фигура, изогнутая вопросительным знаком, крошечные злобные глазки и змеиные губы придавали ему особый шарм).
— Я не желаю присутствовать на концерте Сичкина! — выкрикнул он. — Запретите ему говорить! Я, как патриот, не желаю выслушивать речи отщепенца и предателя Родины!
— Не надо так волноваться, патриот Гуревич, — обратился я к нему. — Кстати, какие погоды были в Ташкенте в начале войны?
Гуревич:
— Пошли вы на х…!
— Я не могу никуда пойти — идет собрание. Вы против моей тещи потому, что она русская?
Гуревич онемел.
— Да, а во время войны какие погоды были в Ташкенте?
— Сичкин, идите к ебеной матери!
— Я же уже вам сказал: я никуда не могу пойти, пока не кончится собрание. Всем известно, что громче всех кричит «держи вора!» сам вор, но работники наших органов люди умные и опытные, им ничего не стоит определить, кто патриот, а кто враг. Судя по вашему фальшивому пафосу, вы, видимо, очень виноваты перед советской властью, но успокойтесь: советский суд — самый гуманный суд в мире, и чистосердечное признание, безусловно, смягчит вашу вину. О, совсем забыл, а в конце войны какие погоды были в Ташкенте? — закончил я под хохот собравшихся.

[Yurcha]

Больше всех суетился композитор Марк Фрадкин. В отличие от Рыкунина, который выступал, так сказать, бескорыстно, просто желая подчеркнуть свои патриотизм и лояльность, Фрадкин имел конкретные виды на мою квартиру и развернул активную деятельность еще до собрания: он обрабатывал членов правления, запугивая их тем, как может быть расценена помощь врагу народа, с именем КГБ на устах ходил по квартирам, собирал подписи жильцов против моего обмена, короче, делал все, что было в его силах, чтобы помешать.
С Фрадкиным во время войны мы долгое время были в одной части, где он заслужил звание «самый жадный еврей средней полосы России». Впрочем, я думаю, это было явным преуменьшением, и он вполне был достоин выхода на всесоюзный, если не на международный уровень. Плюшкин по сравнению с ним был мотом. Покойный Ян Френкель, талантливый композитор и очаровательный человек, рассказывал мне, что Фрадкин постоянно уговаривал его зайти в гости, посидеть за рюмкой у его уникального бара. Один раз, когда они были около дома Фрадкина, тот его, наконец, зазвал, но при этом сказал:
— Ян, в баре все есть, но, чтобы не разрушать это произведение искусства — ты сам убедишься, — купи бутылочку водки. Закуски навалом, но на всякий случай купи колбаски, если хочешь, сыра, ну, рыбки какой-нибудь и возьми батон хлеба.
В результате они сели у бара, выпили водку Френкеля, закусили его продуктами, а Фрадкин даже чая не предложил.
В свое время Фрадкин мечтал попасть к нам в кооператив по причине хорошего района и того, что он был дешевле других кооперативов, но собрание было категорически против, мотивируя это тем, что Фрадкин не артист эстрады, богат и может купить квартиру в любом другом кооперативе. Я в то время был членом правления, со мной считались, и, когда жена Фрадкина со слезами на глазах умоляла меня помочь им, я, по своей мягкотелости, не смог отказать и уговорил правление проголосовать за Фрадкина. Позже история повторилась с их дочерью, Женей, которая тоже хотела жить в нашем кооперативе. Оба раза члены правления говорили, что они голосовали не за Фрадкина, а за меня.
Возвращаясь к нашему собранию, Фрадкин его закончил, коротко и по-деловому резюмировав:
— Товарищи, нам надо решить вопрос об обмене Сичкина, в связи с тем, что он бросает нашу Родину, плюет на все то, что сделала для него эта страна и хочет выгодно переметнуться на Запад. Нас он просит в этом ему помочь. Давайте голосовать.
Почти все русские, включая членов партии, проголосовали за меня, а все евреи, которых было большинство, против. В результате тещу выгнали из квартиры, а я получил огромное моральное удовлетворение — уезжаю правильно!

[Yurcha]

Как я выяснил, в ОВИРе существовало негласное правило пять раз не принимать анкеты под предлогом того, что они, якобы, неправильно заполнены. Поэтому я пришел в ОВИР и сам сказал, что, чувствую, анкеты неправильно заполнены; лучше будет, если я их перепишу и приду завтра. Служащая ОВИРа улыбалась, кивала, и так пять раз. На шестой день у меня приняли документы, и после всех положенных дальнейших мытарств, 23 мая 1979 года мы прибыли в аэропорт «Шереметьево», откуда должны были вылететь в Вену. По дороге в аэропорт мы проехали мимо огромного плаката с изображением Ленина в кепке, с прищуренными глазами и поднятой в приветствии рукой, который гласил: «Верным путем идете, товарищи!», а в самом «Шереметьево» нас встретил транспарант: «Отчизну я славлю, которая есть, но трижды, которая будет!»
Рейс на Вену все время откладывался — то в связи с вылетом комсомольской делегации в Индию, то профсоюзной делегации в Мексику, то партийной делегации в Китай. Я услышал, как один еврей сказал другому:
— Слушай, если они все уезжают, может, давай останемся?
На таможне меня попросили открыть чемоданы, все переворошили и не разрешили вывезти две подушки и несколько простыней по 2 р. 40 коп. Чемоданы мне укладывал мой сосед Саша Гагкаев, обаятельный человек с огромным чувством юмора, который сидел в отказе из-за сходства фамилий с каким-то Какаевым, к которому родители имели материальные претензии. Когда Сашино дело, наконец, попало наверх к генералу ОВИРа, и тому объяснили, что это ошибка, генерал флегматично произнес: «Какая разница, кто в отказе?», — и Саша застрял в Союзе. В конце концов, оригинальный Какаев, вероятно, расплатился с родителями, и Саша, талантливый архитектор, сейчас с семьей живет в Израиле. Воспроизвести Сашину ювелирную упаковку не удавалось, в чемодан входило не более половины содержимого. Я выбросил два одеяла, подушку, но все равно огромное количество барахла свешивалось по краям. Тогда я плюнул, кое-как закрыл чемодан, взял ножницы и отрезал все, что торчало. Как позже выяснил, в том числе я отрезал рукав от костюма и манжеты двух рубашек.
Как и все остальные, мы не сомневались, что нас встретят по-праздничному и соответственно оделись: костюмы, галстуки, а жена в длинном платье. В Вене стоял один еврей с лицом дамского портного из Конотопа, в задрипанных штанах и коротенькой рубашонке, которая ему, вероятно, досталась в наследство от дедушки, заведующего магазином «Утильсырье». Он вяло на нас посмотрел и сказал с заблатненным еврейским акцентом:
— Кто в Израиль, встаньте направо, кто в Америку — налево.
В Израиль направлялись две дряхленькие старушки, которые по возрасту могли присутствовать при закладке московского Кремля, а все рыцари, джигиты, жлобы, которые одним своим видом могли украсить израильскую армию, направлялись в Америку на вэлфер (пособие).
— Хорошо, — сказал портной, обращаясь к старушкам. — Мы сейчас с вами под усиленной охраной поедем в специально укрепленный особняк, а за этими придет автобус и отвезет их в гостиницу.
На вопрос кого-то из нашей группы, почему нет охраны для тех, кто едет в Америку, он отмахнулся: «Кому вы на хуй нужны!» — и все успокоились, почувствовав себя в безопасности.
Возле гостиницы, а вернее, общежития, куда нас действительно привез автобус, нас встретил второй «дипломатический представитель», ярко выраженный жлоб, который заявил:
— Я беру вашу водку, икру и шампанское. Не бегайте по ресторанам — больше вы нигде не получите. И не тяните кота за яйца, устроитесь потом, а сейчас выкладывайте товар.
У меня появилось ощущение, что я не выходил из тамбовской тюрьмы. И этим персонажам кунсткамеры предоставили первую связь с иммигрантами! Я решил разрешенную вывезти водку, шампанское и икру не продавать, а устроить праздник освобождения. И врезали!
Вена красивый ухоженный город, тротуары моют с мылом, чем-то, как в хорошей больнице и тихо, как на кладбище. Люди никуда не торопятся, не нервничают, на лице тихое блаженство, машины не гудят, пешеход может остановиться посередине улицы и читать книгу, и все водители будут спокойно ждать, пока он не дочитает до конца. Такое впечатление, что австрийцы (венцы) умерли и попали в рай — никакой жизни, никаких эмоций. Если они так себя ведут и в постели, то их половой акт может длиться вечность.

[Yurcha]

Первое, что я сделал в Вене, — это отправил вызов Фрадкину и в придачу к нему письмо следующего содержания:
«Дорогой Марик! Все в порядке, вся наша мишпуха уже в Вене, все удалось провезти и твое тоже. Как ты правильно сказал, таможенники такие же тупые, как вся вонючая советская власть и бигуди осмотреть не догадаются. Так и вышло, только у Симы очень болит шея, все-таки каждый весил три кило. Пусть Рая до отъезда тренирует шею. У тебя шея, конечно, покрепче, но ты ж в бигудях не поедешь. Как нам сказали, в Америке иконы сейчас идут слабо, а ты знаешь, израильтяне из голландского посольства совсем обнаглели и хотят за провоз 20%.
Марк, вот прошло, казалось бы, всего несколько дней, а мы уже очень соскучились. Все со слезами на глазах вспоминают твое последнее напутствие: «Я рад и счастлив за вас, что вы покидаете эту омерзительную страну, кошмарное наследие двух мерзких карликов: картавого сифилитика Ленина и рябого параноика Сталина. Дай вам Бог!» А как мы смеялись на проводах, когда ты сказал, что был и остаешься убежденным сионистом, а все твои якобы русские песни на самом деле основаны на еврейском фольклоре, сел за рояль, начал их одним пальцем наигрывать и объяснять, из какого синагогиального кадиша они взяты...
Короче, ждем тебя и Раю с нетерпением, дай Бог, уже скоро.
Крепко обнимаем, целуем Арон, Пиля, Сима, Двойра и Ревекка».
Как мне впоследствии сообщил конферансье Борис Брунов, Фрадкин тут же побежал в КГБ и начал клясться, что у него нет икон и валюты, и он никуда не собирается ехать. Там (еще раз) прочитали письмо и, пытаясь сохранить серьезное выражение лица, посоветовали успокоиться, его никто ни в чем не обвиняет, многие получают вызовы, но, если он не и собирается уезжать, ему не о чем волноваться. Фрадкин, тем не менее, был в панике, жена Рая на нервной почве начала курить.
Забегая вперед, второй вызов и письмо, но уже на адрес домоуправления «для Фрадкина» и якобы от другого лица я послал из Италии и третье, на адрес Союза Композиторов РСФСР Родиону Щедрину для Фрадкина из Нью-Йорка.
Второе письмо:
«Привет, Марик!
Сразу по делу: твою капусту и рыжье получил, но с летчиками больше в долю не падай — они засветились. Канай в Севастополь, свяжись с кентами и попробуй зафузить моряков атомных подводных лодок. Как договаривались, я откусил три косых, остальное твое, тебя ждет. Антиквар превращай в зелень, его не втырить и могут закнокать. Вообще, ходи на цирлах, подальше от катрана, шныров и козырных — тебе сейчас самое время лепить темнуху. Учти, телефон прослушивается — ботай по фене. Слыхал парашу, как ты вертухаям туфту впаривал — все правильно, пока не откинешься, хиляй за патриота. Вся маза тебя ждет, на любой малине будешь первым человеком, братва мечтает послушать в твоем исполнении песни Шаинского. Поменьше пей и чифири, а то, что Рая шмалит дурь, не страшно — главное, чтоб не села на иглу. Бывай, до встречи. Валера».
Фрадкин потерял сон, не помогали сильнейшие снотворные, снова побежал в КГБ, потом в домоуправление, ходил по квартирам, бился в судорогах и кричал, что он не имеет к этому никакого отношения, а все это провокации Сичкина. Рая курила одну за одной и дошла до 4-х пачек в день. В КГБ хохотали до слез и с нетерпением ожидали следующего письма и очередного визита идиота.
Письмо третье:
«Здравствуй, дорогой Марк! Прости, что так долго не писали, но сначала хотели получить товар, чтобы ты был спокоен. Слава Богу, все о’кей, все контейнеры прибыли, с аргентинцами рассчитались, так что ты уже в порядке: даже за один контейнер Рая спокойно может открыть массажный салон, а блядей среди иммигрантов навалом. Вообще, если ты сможешь переправить хотя бы 25% своего состояния, то до конца жизни здесь будешь купаться в золоте. Если ты еще не обрезан, то здесь можно устроить за большие деньги: все иммигранты придут посмотреть на обрезание композитора Марка Фрадкина. Свою коллекцию порнографии не вези, здесь этого добра полно, оставь Жене. Да, и скажи ей, чтобы хотя бы до вашего отъезда перестала фарцевать — береженого Бог бережет. Марик, мой тебе совет: пока ты в Союзе, учи нотную грамоту и хотя бы чуть-чуть гармонию — там ты можешь напеть мелодию, и «негр» ее тебе записывает, а здесь негров много, но все они такие грамотные, как ты.
У нас все хорошо: молодые получают вэлфер, старые — пенсию, а бизнесы на кеш. Английский можешь не учить, он здесь не нужен: на Брайтоне все на русско-еврейском жаргоне с одесским акцентом, а то, что у тебя первый язык идиш — огромный плюс. Тебя вся помнят и ждут, а твою знаменитую шутку: «Если бы Фаня Каплан закончила курсы ворошиловских стрелков, мы намного раньше избавились бы от этого картавого фантаста», — здешние артисты читают со сцены.
С нетерпением ждем встречи, зай гезунд апдетер, Мотл Фрадкин!
Целуем, Наум, Фира, Бася, Абрам и тетя Рахиль!
P.S. Будете ехать, пусть Рая не глотает камни — Соня так и не просралась!»

[Whoever]

Да, я читал это.
Но вот Изольде нравятся именно такие, как Фрадкин.
Которые остались в СССР.
Настоящие Мужики!

[Eric007]

А чем занимался Борис Сичкин в эмиграции?

[Losharick]

Спасибо, Юрча. Ю мэйд май дэй. Ржал как конь!

[Yurcha]

А чем занимался Борис Сичкин в эмиграции?

Начиная с 1986 года артист стал сниматься в голливудских фильмах, среди которых были драма “Последние дни” (1989), комедия “Домоуправ” (1991), биографическая драма “Никсон” (1995), где Сичкин исполнил роль Леонида Брежнева), сериал “Третья смена” (1999).

Из интервью с Борисом Сичкиным о его работе в Голливуде:

Я счастлив, что снимался в пяти фильмах в Голливуде. Получил огромное удовольствие, работая с таким выдающимся артистом, как Энтони Хопкинс. И Стоун, и Хопкинс, и другие режиссеры и артисты в общем-то не знают русского кино. Меня до этого никогда не видели, но так опекали и так любили, как будто мечтали всю жизнь проводить со мной время. Это очень приятно: сниматься в Голливуде.

Там атмосфера совсем иная, чем при наших съемках, где все делалось на нервах, на крике и истерике. Я в своей новой книге пишу о разнице между кино советским и американским. Да взять хотя бы отношение к массовке. Там, в Союзе, тех, кто в массовке, и за людей-то не считали.

А здесь в очереди на обед, например, вместе стоят и Хопкинс, и массовка. И отношения между всеми дружеские. Нет никакой спеси, никогда я этого не чувствовал, я, мол, выше, а ты — ниже.