Диссиденты

[Miami Vice]

Шо та Дафну пробило на серьезные копипасты. Неужели завербовали?

[Dafna]

[Dafna]

Маму он ожидал с нетерпением. Иногда, очнувшись от глубокой задумчивости, он повторял: «Мама - мама - мама!» Когда ему исполнился год и восемь месяцев, он еще не умел разговаривать и лепетал на своем собственном языке. Если ему хотелось выйти из комнаты и он не мог открыть дверь, он настойчиво выкрикивал «Ка! Ка!», что заменяло «открой».

Увидя зеркало или что-либо блестящее, он в восхищении повторял: «Га-га! Га-га!» Девочек он, называл «нана», а мальчиков и мужчин «дада».

Очень привлекала его музыка. При звуках радио он поднимал крохотный пальчик и настороженно прислушивался. Однажды на прогулке он столкнулся с баянистом, что-то наигрывавшим на своем инструменте. Вначале он был удивлен и испуган. Его глаза наполнились страхом дикаря, увидевшего необыкновенное чудо. Еще бы! Незнакомый большой «дада» держал на коленях что-то живое, подвижное, издававшее диковинные звуки! Но страх быстро прошел и море звуков унесло его на своих волнах. Грустные напевы делали его задумчивым, услышав веселые, он улыбался и притопывал в такт.

Вернувшись в ясли, он сейчас же взял в руки маленькую скамеечку, сел в уголок, поместил ее на коленях и, перебирая пальчиками, начал раскачиваться и напевать «та-та», «та-та».

Приближалось обеденное время. Детей усаживали за круглый столик на маленькие детские стульчики. Саша самостоятельно тащил свой стул и усаживался. Ведь он был старше всех! Открывалась дверь и показывалась няня с ведром супа. Как и все дети, Саша бурно приветствовал ее появление: он стучал по столу крошечным кулачком и оглушительно визжал.

После еды, пока шли приготовления к дневному сну, Саша подтягивал свой стульчик к окну, становился на него и, касаясь носиком подоконника, всматривался в движущийся за окном мир. Он видел немногое: угол соседнего барака, кусок деревянного настила (тротуара) и часть дороги, покрытую грязным снегом, утоптанным ногами каторжан. Проходили темные фигуры людей, занятых своими мыслями и делами и не замечавших, что кто-то маленький стучал в стекло крошечным кулачком и тоненьким голоском, умирающим там же за окном, кричал призывающе: «Ди! Ди!», что означало «Приди!»

В письме упомянуты 16 детей. В детяслях они составляли старшую группу. Подробно воспроизведен словарный запас Саши Осечкина. Остальные дети разговаривали еще хуже. Их детский лепет иногда пополнялся некоторыми словами, но чаще всего это были нерусские слова. Среди мамок были украинки, немки, польки и женщины других национальностей. Каждая мама в часы своих свиданий общалась с ребенком на своем родном языке. А детям предстоял русскоязычный детдом. Их срочно нужно было обучать русскому языку!

Заведующая детяслями, милая женщина из «декабристок», забила тревогу и начала добиваться у лагерного начальства должности воспитательницы:

- Нужно взять молодую энергичную женщину с правильной русской речью, которая охотно бы возилась с детьми и за короткое время смогла бы научить детей говорить по-русски.

Начальство не возражало. Решили взять вольнонаемную. Но подходящей кандидатуры не нашлось. Тогда заведующая предложила на эту должность меня. Она не раз наблюдала, как я, будучи медсестрой, подолгу вожусь с детьми, пытаясь научить их говорить: «это - стол, это - стул, это - мальчик...». Другие медсестры выполняли только свои медицинские обязанности и не пытались обучать детей говорить. Вначале начальство возмутилось: не может каторжанка быть воспитательницей, детей нужно воспитывать в советском духе, все каторжане - «фашистские прихвостни», чему они научат детей!

Но неожиданно один из «режимников» поддержал нашу заведующую:

- Знаю я эту каторжанку «Е-105». Мы всегда при обысках у нее находим то книги, то тетради с записями. Она все убивается, что вместо университета попала на каторгу, ей очень учиться хочется. Значит, и детей будет охотно обучать. (Эти подробности я узнала через некоторое время от самой заведующей).

Так в моей лагерной жизни произошла перемена, на сей раз благополучная. Кстати, я к этому не приложила никаких усилий. Все произошло как бы само собой. Я старалась не пользоваться приемами, вполне естественными для обездоленных, несчастных людей - молить о помощи и спасении, или любой ценой пытаться устроиться на легкую работу. Когда попадала в шахту, старалась, стиснув зубы, переносить ужас общих работ. Но судьба время от времени проявляла ко мне свою милость и давала мне передохнуть.

Я с воодушевлением принялась за новую работу, всеми силами старалась облегчать участь маленьких узников, принести свет в их мрачную жизнь. Но, Боже мой, сколько трудностей ожидало меня на этом пути! Передо мной поставили главную задачу- научить детей говорить по-русски как можно быстрее. Задача эта могла быть решена в том случае, если попутно преодолеть многие трудности, связанные с лагерной действительностью. Дети были болезненными, нервными и запуганными. Они не бывали на воздухе. Систематические прогулки были для них невозможны из-за отсутствия теплой одежды, а на Воркуте, как известно, «двенадцать месяцев зима, остальное-лето». Ни медсестры, ни няни не имели свободного времени, чтобы выводить детей на воздух даже в редкую хорошую погоду. Мне предстояло решить эту проблему.

Дети росли без игрушек и детских книг, без всего того, что привычно окружает обычных детей. Они никогда не видели домашних животных. Живой котенок был для них столь же далек и недоступен, как живой слоненок. Часть этих трудностей объяснялась тем, что детясли возникли на каторге неожиданным образом и не были обеспечены даже тем малым, чем официально снабжался лагерь матери и ребенка. Невозможность прогулок на свежем воздухе, отсутствие игрушек и детских книг приводило к задержке физического и умственного развития детей. Я решила срочно достать детские книги и игрушки. Но как? Если действовать через КВЧ, то это затянется на долгие времена. В письме домой я попросила свою мамочку как можно скорее выслать мне посылку с детскими игрушками и бандероль с детскими книгами. Наша заведующая добилась у лагерного начальства разрешения на получение таких посылок не только для меня, как воспитательницы детяслей, но и для мамок. Не все мамки могли рассчитывать на такие посылки. Иностранцы не имели связи с домом. Не все наши отечественные узницы поддерживали связь с родственниками. Но некоторые мамки откликнулись на мой призыв и вскоре наши маленькие каторжане увидели книги с красочными рисунками и смогли обучиться таким нехитрым детским играм, как складывание кубиков, постройка пирамидок и домиков, катание зверюшек на грузовичках. Мы с заведующей искали любые возможности, чтобы изменить плачевное положение детей.

Нужно сказать, что нам всем очень повезло с заведующей. Она от души заботилась о маленьких каторжанах, доброжелательно относилась к обслуге детяслей и к мамкам, закрывала глаза на нарушение лагерного режима, к примеру, на то, что мамки врывались в детясли во внеурочное время. Ей приходилось почти ежедневно стучаться в двери лагерного начальства и просить, требовать, убеждать. Только так, вложив в дело свою душу и свою энергию, можно было осуществить невозможное и вывести детясли из убогого состояния.

[Dafna]

[Dafna]

[Dafna]

[Dafna]

[Dafna]

Маргарита Николаевна освободилась на два года позже меня. Она навестила нас с мужем в квартире на улице Победы, и мы предложили ей на первых порах пожить в комнатушке Алексея в доме на Советской, 1. Там время от времени находили приют многие наши знакомые после выхода из зоны. Но Марго уже устроилась на одной из шахт Северного района, где организовала в клубе шахтеров самодеятельность и дирижировала хором. В дальнейшем наши контакты оборвались, к моему большому сожалению. Через много-много лет от Ларисы Высоцкой (Гуляченко) я получила ксерокопию фото Марго с дочерью Музой. Никаких сведений об их судьбе мне так и не удалось собрать.

Дуся Андрощук и ее сыночек Мирослав. В моей памяти Дусенька Андрощук занимает особое место. Тихая, скромная, задумчивая, приученная к одиночеству, она в то же время обладала скрытым от посторонних глаз стержнем - мужеством и спокойной твердостью. Она избегала рассказов о себе. Я никогда от нее не слышала, кто был отцом ее лагерного сыночка Мирослава. Натура жертвенная, она будто бы жаждала принести себя в жертву. Я с ней познакомилась задолго до Речлага - мы обе были каторжанками, жили в одном бараке на ОЛПе № 2. Я относилась к ней с большим уважением и симпатией за ее высокую нравственную планку. Мы дружили, она попросила меня стать крестной матерью Мирослава, родившегося в Речлаге. Родом она из Западной Украины, перед войной окончила гимназию в Луцке, свободно говорила по-польски, русским языком пользовалась по необходимости и при случае старалась переходить на украинский.

Когда Западная Украина в 1939 г. была присоединена к СССР, Дуся стала участницей молодежного сопротивления, за что попала в тюрьму. Ей пришлось перенести страшное потрясение в начале войны, когда немцы наступали, а «комуняки»* спешно покидали Луцк. Что в таких случаях делали с тюрьмами? Обычно тюрьму поджигали, так как эвакуировать заключенных не было возможности, а оставить их целыми и невредимыми было нельзя. Луцкая тюрьма находилась в старинном каменном соборе, который огонь не брал. Тогда заключенных решили уничтожать другим способом. Распахнули двери тюрьмы и якобы выпустили заключенных на свободу, а затем выбегающих узников начали косить пулеметным огнем. Дуся чудом уцелела - женская камера находилась в самом конце длинного коридора и ее не успели открыть.

Луцкая трагедия навсегда осталась в ее памяти, она не могла говорить о ней без содрогания.

На ОЛПе № 2 Дусенька работала в санчасти хирургической сестрой. Школу медсестер она прошла еще в УПА и была специалистом высокого класса. В стационаре она работала вместе с одним фельдшером. Они полюбили друг друга. Некоторое время о их тайных встречах никто не знал, а когда запретная любовь перестала быть тайной, его решили перебросить на другую шахту. Так решило начальство, но они не захотели разлучаться и приготовились покончить с собой. Это было выражением их сопротивления лагерной системе, которая их безжалостно разлучила. Они приготовили яд и договорились вместе умереть, если его возьмут на этап. Когда группу мужчин пригнали к вахте для отправки в другой лагерь, Дуся подошла туда, чтобы убедиться, есть ли он там. Белый халат служил ей пропуском для свободного передвижения по зоне: медиков вохра не задерживала, их часто вызывали в бараки для оказания медицинской помощи. Увидев своего избранника в группе этапируемых, она вынула из кармана халата флакончик с ядом, выпила его и через несколько мгновений упала неподалеку от вахты. Он должен был проделать то же самое. Ведь они решили умереть вместе, если придется разлучаться! Но яд приняла только она одна, он этого не сделал. Может быть, при обыске у него изъяли флакончик с ядом, может быть он передумал...

Дусю мгновенно отнесли в стационар, начали интенсивное промывание желудка. Собратья-медики ее спасли, но скандал сокрушительно потряс всю санчасть. Вызвали к ответу начальника санчасти доктора Ваго (он уже освободился, но не имел права выезда и работал в лагере как вольнонаемный), главного врача Марию Матвеевну Пуземо (она была каторжанкой), хирургов того отделения, где работала Дуся. Как посмели лагерные медики допустить, что в их среде совершается попытка самоубийства? Им разрешили работать по специальности, а они что вытворяют? Сегодня травят самих себя, а завтра начнут травить других! Медиков начали списывать на общие работы, Дусю отправили в шахту как только она мало-мальски поправилась.

Вот такая трагическая любовная история произошла с каторжанкой Дусей Андрощук на ОЛПе № 2. Вскоре нас разбросали по разным лагерям, но в 1951 г. мы неожиданно встретились на мамском ОЛПе неподалеку от пристани Воркута-Вом. Сыночек Мирослав очень походил на свою красивую маму: те же огромные синие глаза, длинные ресницы и густые черные брови. И характером он тоже походил на нее: не кричал, не орал, был тихим, ласковым ребенком.

В 1953 г. Мирославу исполнялось два года и его должны были отправить в детдом. Дуся попросила свою старшую сестру забрать ее сына на воспитание. Надежда на это была очень слабая. Родственники Дуси жили в крайней бедности, их всячески притесняли за украинский национализм и за связь с ней, каторжанкой Дусей Андрощук. К тому же, в среде западных украинцев, отличавшихся религиозностью и строгостью нравов, появление незаконного ребенка считалось предосудительным. Несмотря на все трудности и препятствия, сестра приехала и забрала своего племянника. Мирослав не попал в детдом.

Дусенька освободилась в 1956 г. и, не задерживаясь на Воркуте, поехала на юг. К нам она забежала буквально на минутку. Она была плохо одета. Я отдала ей свое синее шелковое платье в белую полоску (под цвет ее глаз!), чтобы она предстала перед сыном в приличном виде.

Несколько лет я ничего не знала о судьбе моих маленьких воспитанников из ОЛПа № 2. В конце 1953 г. я досрочно освободилась. Десять лет неволи остались позади, казалось бы - какое счастье! Но удары судьбы продолжались. Я не получила паспорта и не имела права выехать на Большую землю. Мне предстояла вечная ссылка в Заполярье. Вместо паспорта мне выдали справу об освобождении. С этой справкой я могла передвигаться только в районе Воркуты. Рухнула надежда поехать домой к своей любимой мамочке! Примерно через два года положение изменилось: освобождающимся стали выдавать паспорта и разрешать возвращение в родные края. Тогда и мне выдали паспорт, а в 1953 г. я этих прав не имела и должна была каждый месяц отмечаться в комендатуре.

В связи с закрепощением на воркутинской земле рухнула надежда вернуться в Ленинградский университет (в 1941 г., перед войной, я была принята на матмех ЛГУ). Университет - моя заветная мечта! Без университета я не представляла свою жизнь. Я десять лет ждала, когда смогу войти в его двери, ждала, несмотря ни на что, на каторгу, на пропущенные годы, на полнейшую дискриминацию личности! Нам ведь упорно внушали, что мы не люди, мы враги народа, мы рабы - о каком университете можно было думать? Но я в глубине души надеялась, ждала, иначе и жить бы не смогла. Теперь же стало ясно: да, я освободилась, дожила до этого момента, но университета мне не видать! Да и все другие очные институты были для меня недоступны, остались только заочные. Собственно, доступным ВУЗом оказался только один - Всесоюзный заочный политехнических институт (ВЗПИ): в Воркуте организовали учебно-консультационный пункт (УКП) этого института, где можно было сдавать экзамены и слушать вечерние лекции после работы. Летом 1954 г. я сдала экзамены и стала студенткой первого курса ВЗПИ.

[Dafna]

[Dafna]

Шо та Дафну пробило на серьезные копипасты. Неужели завербовали?

да ну, тема старая
мне интересно читать про изнанку и реалии того времени
тем более от очевидцев не из учебников

когда время есть,
копипастю. вдруг, еще кому интересно