Диссиденты

[Derevnya]

Я смотрю тут многие помнят лучшие времена

[Dafna]

[Dafna]

[Dafna]

По традиции оркестр начинал играть при закрытом занавесе. Когда его подняли, оказалось, что зрительный зал пуст. Только в ложах по обе стороны от сцены были плотно закрыты шторы. Выступать было очень тяжело. Ведь любому артисту нужен живой зритель. А тут после каждого номера - глухая, гнетущая тишина.

Наконец, "пытка" закончилась и музыканты покинули театр в гробовом молчании. В ту ночь никто не спал и не "юморил", как обычно. В шесть утра похоронная атмосфера была нарушена телефонным звонком. Администратор оркестра Давид Рубинчик трясущимися руками схватил трубку. После разговора он долго стоял и молчал, как-будто что-то в горле мешало ему говорить. Потом очень тихо произнёс: "Мне было сказано, что Хозяину концерт понравился".

К этому времени состав оркестра делился на "беженцев", попавших в СССР по воле обстоятельств и тех, кто вырос в Союзе и был прислан на доукомплектацию.

Конферансье Юрий Благов решил, что он человек советский и бояться ему нечего. В январе он "пообщался", а в феврале за ним пришли двое, произвели обыск и повели к машине. Рознер был смертельно бледен. У него дрожали губы и руки. Он задал вопрос визитерам:

- Товарищ Благов к вечеру вернётся?

- Выступайте без него,- ответил один из "гостей".

Другой случай произошёл с гитаристом Луи Марковичем и его женой. Пара была приглашена на обед в ресторан сыном китайского дипломата-большим поклонником джаза. Они захватили с собой своего друга-скрипача оркестра (тоже "беженца"), женатого на советской гражданке. На следующий день Марковичей вызвали "куда следует" и спросили:

- Почему вы жаловались, что вам плохо живётся в Советском Союзе?

На первый раз их отпустили. Вторую же пару почему-то никуда не вызывали!

Во время Великой Отечественной войны оркестру довелось выступать перед бойцами Первого Белорусского фронта, под командованием Рокоссовского.

Концерт состоялся в небольшом клубе. Рокоссовский вёл себя странно: абсолютно не улыбался и не аплодировал. Рознер, видя его поведение, был на грани нервного припадка. Он почти не мог играть. В этот момент вошёл адъютант Рокоссовского и передал, что концерт генералу нравится и просил не обращать внимание на то, что внешне он не реагирует. Настроение Рознера заметно улучшилось, и второе отделение прошло на подъёме.

Как-только закрылся занавес, Рокоссовский поднялся на сцену. Он лично поблагодарил Рознера, пожал ему руку и извинился за хриплый голос. Горло его было забинтовано после ранения.

Популярность Рознера и его оркестра росла. Тем не менее, все выходцы из Польши, включая Эдди и его семью, за два года до Победы вступили в Союз польских патриотов. Хотя у них не было документов, этот акт они расценивали, как сохранение польского гражданства, несмотря на свои советские паспорта и советское подданство.

[Dafna]

Однажды, придя на очередной концерт, Рознер не досчитался двоих музыкантов - братьев Альберта и Метека Гаррисов. Через два дня выяснилось, что польские лётчики перевезли их на военном самолёте в Варшаву без паспортов и виз. Их побег власти расценили, как дезертирство. Все песни Гаррисов были изъяты из концертной программы и с пластинок. В том числе, знаменитые "Мандолина, гитара и бас" и "Тиха вода".

Когда война закончилась, Рознера вызвали в Ленинград и сказали, что только он в состоянии создать по-настоящему яркое, праздничное, развлекательное шоу, посвящённое Победе. И маэстро с блеском справился с задачей. В июле 1945 года состоялась премьера эстрадного представления "Вот мы и празднуем!" После шумного успеха в Ленинграде, программу привезли в Москву. Билеты были распроданы за месяц вперёд.

Но, как говорят, "недолго музыка играла". Когда режим начал "закручивать гайки", пришла комиссия и "обнаружила дешёвую развлекательность и безыдейность программы". В газетах запестрели статьи: "Низкопоклонство", "Третьесортный трубач из кабаре"...

Рознер был глубоко возмущён и потрясён. Он поехал в Минск к Пономаренко, но был принят лишь его адъютантом. Тот посоветовал Эдди успокоиться, отдохнуть в Сочи и вручил ему две путёвки в санаторий. Оркестр же, по его мнению, мог выступать некоторое время и без руководителя. Надо было лишь "подчистить" репертуар!

Однако без Эдди оркестр большого успеха не имел. Все ждали его возвращения. Он не приезжал и не подавал никаких вестей. И, вдруг, правительственная телеграмма: "Снять с афиши фамилию Рознера". И следом за ней другая: "Расформировать джаз БССР".

Что же произошло?

Оказалось, что Рознер с женой и дочерью вместо санатория поехал во Львов. Там формировались эшелоны польских беженцев для отправки на родину. Настроение у маэстро было такое, что ждать официального оформления он не хотел и решил уехать в Польшу любым путём. И здесь, к несчастью, "сработала" страсть Рознера к рискованным авантюрам.

Ещё в оккупированной Варшаве он, под влиянием момента, подвергал себя и свою семью неоправданному риску. Когда квартиры Камински и Рознера сгорели, и они ютились в полуразрушенных комнатках и голодали, Эдди, не сказав никому ни слова, направился в комендатуру гестапо, представился немцем, у которого мать якобы была итальянкой (чтобы объяснить свой смуглый цвет лица), заявил что застрял в городе из-за бомбежки и потребовал снабдить его продуктами.

Ему поверили и послали с ним солдата на мотоцикле, гружённого всякой снедью. Эта авантюра могла дорого обойтись. Но тогда Рознеру повезло... На этот же раз фортуна от него отвернулась. Он рискнул купить фальшивый паспорт. Кто-то донёс и его арестовали. Маэстро был сурово наказан. Он получил 58 статью и 10 лет лагерей за измену родине. Рут Камински арестовали на следующий день и сослали на 5 лет в казахские степи, в город Кокчетав. Их 4-х летняя дочь оставалась у чужих людей, пока за ней не приехала друг их семьи Дебора Марковна Сантатур.

Так, в начале 1947 года Рознер оказался за колючей проволкой. Но и там он продолжал работать по профессии. Организовал эстрадный оркестр из заключённых. Получал благодарности за концерты от лагерного начальства. Как руководитель, имел отдельную комнату, где жил, сочинял музыку и делал аранжировки. Так что магаданский хлеб ел не зря!

Зимы на Колыме были лютые. Полноценное питание отсутствовало, и Эдди заболел цингой. Положение было критическое - трубач без зубов! Срочно нужен был чеснок. Его спасла одна из танцовщиц лагерного оркестра - Марина. Позже они сошлись, и у них родилась дочка Ирина. Официальные отношения так никогда оформлены и не были. После освобождения Рознер оставил эту семью, но всегда поддерживал с ней хорошие отношения.

Благодаря смерти Сталина его магаданская "гастроль" закончилась досрочно. Маэстро был полон планов создать новый оркестр. Первым делом он решил поехать в Беларусь, заслуженным артистом которой он был. В Минске егo встретили доброжелательно, но один из работников ЦК всё же спросил: "Что будет опять жидовский состав?" После этой фразы Рознер твёрдо решил создавать оркестр в Москве. Его поддержал всё тот же Пономаренко, который в этот период занимал должность министра культуры РСФСР.

Во время репетиций на себя обращала внимание одна "странность". Будучи концертирующим трубачом, Рознер ни разу не взял в руки инструмент! Он только объявлял, где и когда будет солировать. Музыканты перешёптывались, но маэстро не мог им признаться, что причиной был глубокий невроз, развившийся у него в лагере.

Там, из-за цинги, он перестал заниматься, и, с тех пор, его преследовала мысль, что больше он никогда играть не сможет! К концу репетиций, он всё же нашёл в себе силы преодолеть страх и заиграл. Правда, не так как раньше, но талант импровизатора его спасал.

На премьере рознеровский оркестр, одетый, как обычно, в белых тонах, выглядел очень красиво. Сам маэстро был, как всегда, элегантен, но бледен, как полотно. Нешуточное дело, после 8 лет лагерей выйти на большую сцену!

Оркестр начал играть за закрытым занавесом. Hа седьмом такте раздалась традиционная команда Рознера "Auf!" ("Вверх!"). Это означало открыть занавес. Маэстро, как всегда, блестнул трубой из-за кулис, а затем вышел на авансцену, но играть не смог. Аплодисменты заглушали оркестр.

Рознер был из породы тех музыкантов, которые на сцене всегда играли лучше, чем на репетиции. На этот раз всё было иначе. Он был очень напряжён, сильно волновался, и было заметно, как дрожат его руки. Только после первых концертов боязнь сцены и публики стала проходить. Успех помог ему восстановить уверенность в себе. Так феникс восстал из пепла!

В Москве, после долгой разлуки, он встретился с женой и дочерью. Они решили рассказать друг другу правду о том, как провели эти годы. Рознер сознался, что у него в лагере была другая семья. Рут всё поняла и простила. Затем настала её очередь исповедоваться. И она рассказала о встрече в ссылке с польским врачом - таким же одиноким человеком, как и она...

Ярость Эдди была беспредельна. Он был патологически ревнив, консервативен, и право на измену признавал только за мужчиной. Вместо перемирия состоялся развод. Рут, забрав дочь, уехала к матери в Варшаву. Там им опять помог Пантелеймон Пономаренко, который в ту пору был советским послом в ПНР.

Оркестр Рознера был школой для многих музыкантов, приобретших со временем большую известность. Среди них Юрий Саульский, Владимир Терлецкий, певцы Майя Кристалинская, Капитолина Лазаренко, Нина Дорда, Мария Лукач, Ирина Бржевская, Нина Пантелеева, Гюли Чохели, квартет "Аккорд". Кстати, последний снимался в "Карнавальной ночи", которую озвучивал оркестр Рознера. Позже, вместе с Людмилой Гурченко, коллектив участвовал в записи пластинки шлягеров из этого кинофильма.

1957 год ожидался быть очень интересным. Оркестру поручили закрытие сезона в "Эрмитаже", что считалось почётным. Им предстояли летние гастроли в Одессе и участие во Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Москве.

В Одессу оркестр ехал поездом, а Рознер - за рулём собственной машины "Форд-8", которую ему подарило правительства БССР. Он пригласил с собой в поездку администратора Мишу Сантатур и тромбониста Андрея Хартюнова. Перед Днепропетровском он, обгоняя идущую впереди машину, выехал на встречную полосу, и в него на полной скорости врезался грузовик. Миша Сантатур скончался на месте (его мать приютила когда-то дочь Рознера). Тромбонист получил сотрясение мозга и тяжёлые переломы, а Рознер - сильный удар в челюсть. Он потерял сознание и едва не лишился ноги.

Рознеру грозили три года тюрьмы. И, вдруг, "сработал" счастливый случай, он попал под амнистию.

После выздоровления продолжал выступать. Его песни и оркестровые произведения исполнялись другими коллективами, и часто звучали на радио. В 1972 году он навсегда покинул СССР. Вместе с ним выехала его жена Галя с дочерью от первого брака и зятем. Впоследствии дочь Ирина (рождённая в лагере) также присоединилась к ним.

О его приезде в Германию узнали Рут и Эрика. В это время они уже жили в Нью-Йорке и пригласили его туда. Он, конечно же, полетел к своей любимой жене и уже совсем взрослой дочери.

Успел Эдди и немного попутешествовать. Любил посылать своим друзьям в Советский Союз юмористические открытки. Он строил и разные творческие планы. Ему собиралась помочь берлинская еврейская община, "Дюк" Эллингтон, правительство ФРГ... Но беда была в том, что маэстро был слишком усталым и больным. Ему было всё труднее заставить себя работать. 8 августа 1976 года Рознера не стало. Его похоронили на еврейском кладбище.

[Dafna]

[Dafna]

[Dafna]

"МАРУСЯ"

– Среди олимпийских чемпионов 1952-го особняком стоят гимнаст Виктор Чукарин, штангист Иван Удодов и борец-классик Яков Пункин. Все трое были в немецких концлагерях. Общались?
– Нет. На Играх люди раздражены, нервы на пределе. Лишний раз никто не остановится, не поговорит… Но я была на финальной схватке Яши. Даже сейчас наворачиваются слезы. Он побеждает, судья вскидывает руку – и все видят ниже локтя тысячу какой-то номер, оставшийся от концлагеря. Судью будто током ударило. Закатывает рукав – у него тоже наколот ряд цифр. Крепко обнимает нашего борца. Оказалось, сидели в одном лагере!
– Фехтовальщик Марк Мидлер рассказывал нам – к Олимпиаде-1952 советских спортсменов готовили как шпионов. Ждали провокаций.
– Строго-настрого наказали: "Если иностранцы будут спрашивать, где живете, – отвечайте: Скатертный переулок, дом 4". Там располагался Спорткомитет. Мы и говорили.
– Комитетчиков крутилось много?
– Мы их звали или "Маруся", или "Пети косого брат". Все эти проходимцы были из комсомола. Прежде мне казалось, что у каждого такого на лице написано, кто он. Выделялись в любой толпе. Вдруг случайно открылось, что мой товарищ Николай Калинин, судья всесоюзной категории, лет тридцать проработал в органах. Никто и помыслить не мог!
А провокации действительно бывали. Лучше всех к нам относились американцы. Остальные – ненавидели. Власовцев было много на каждом соревновании, выползали откуда-то. Какую-нибудь гадость, да придумывали.
– Что за гадости?
– 1954-й, прилетаем в Лондон на матч Великобритания – СССР. Говорят – есть, мол, для вас подарок. Местный миллионер желает передать в Ленинград золотое кольцо с 33 бриллиантами, когда-то принадлежавшее дому Романовых. Единственное условие – вручить на стадионе лично Владимиру Куцу. Тот был дико популярен.
– И что?
– Наши насторожились. Разработали план. Выносят на подушечке кольцо, протягивают Куцу. Рядом руководитель делегации Пушнов. Он-то и выскочил вперед, схватил коробочку. Куц не притронулся.
А по стадиону уже разносят газету с фотографией, где Володя якобы держит кольцо. Подпись: "Будет ли Куц рекордсменом?" Намекая, что получил ценный подарок и нарушил статус спортсмена-любителя. За это могли дисквалифицировать – значит, прощай, Олимпиада в Мельбурне.
– Скандал.
– Не то слово! Ясно, что снимок состряпали заранее. Наши подали протест, отказались выступать. Англичане тут же написали покаянное письмо. Соревнования задержались часа на три.


БЕРИЯ

– На Играх-1952 Ади Дасслер лично снимал мерку с вашей ступни. Ужаснувшись резиновым тапочкам.

– Ну откуда вы это можете знать? Вы не Пети косого братья?

– Клянемся – нет.

– Дасслер меня подвел – дал тапочки поменьше моих, точно по ноге. А они неудобные, поджимают. Срочно попросила новые, хотя уже решила, что выступлю в своих. Выходит, обманула. Но не будет же назад отбирать?

– В Хельсинки вашей основной соперницей считалась Нина Думбадзе. Говорят, позировала в мастерской Вучетичу, фигуру "Родины-матери" лепил с нее.
– Впервые слышу. Нина об этом никогда не рассказывала.
– А о романе с Лаврентием Палычем?
– Тоже. Но про Берия – правда. Нину он боготворил. Поэтому ей многое прощалось. Порой исчезнет из команды на несколько дней – никто не пикнет. Или представьте: чемпионат СССР по легкой атлетике, стадион "Динамо". Нанесли разметку. Вдруг Нина заявляет: "Я привыкла, чтоб правительственная трибуна была слева". Всё быстро переделывают. Потому что себе дороже ссориться с фавориткой Лаврентия Палыча, который лично приедет за нее поболеть.
– Думбадзе ведь была замужем?
– Да, сынишка рос. Наверняка муж все знал. Но он – тренер по легкой атлетике. А тот – маршал… Впрочем, такие женщины, как Нина, обречены на повышенное внимание.

– Красивая?
– Необычайно. Высокая, умная, обаятельная. Хотя за капризы и высокомерие в сборной ее недолюбливали. Когда приехали в Хельсинки, я вообще не котировалась. Третий номер, подкидыш. Но в финале у Думбадзе сразу не пошло. У Лизы Багрянцевой – тоже. Я в панике: "Если уж опытные дрогнули, то мне-то куда…" В мертвой тишине выпускаю диск. Сначала дернулся, потом смотрю – выравнивается. Летит, казалось, целую вечность. Падает – и рев трибун! 51,42 – олимпийский рекорд! А я долго еще не могла осознать, что выиграла золото.
– В Риме было сложнее?
– Проще. Там ни секунды не сомневалась в успехе. Чувствовала себя великолепно и могла показать результат выше, чем 55,10. Дождь спутал карты.
– В Мельбурне хронический радикулит помешал выступить лучше?
– Да его и за травму уже не считаю. Всю жизнь мучаюсь, привыкла. На наших стадионах не было горячей воды. После тренировки мылась холодной – так и заработала радикулит. Как наступали холода – прихватывало поясницу. От бесконечных уколов кожа в этом месте напоминала солдатский ремень. Иногда врач ногой упирался, чтоб туда иголку воткнуть!
А в Мельбурне на разминке я еще порвала мышцы паха. В сектор еле ковыляла. При таком раскладе бронза – не худший вариант. Особенно если вспомнить, что полтора месяца перед Олимпиадой я провела в тюрьме.
– Вы о квартире советского посла в Лондоне?
– Ну да, квартира. Но я же никуда не могла выйти! Сидела круглые сутки в четырех стенах!
– Вас обвиняли в попытке кражи дамской шляпки?
– Не шляпки – ободка с перьями. Ценой 5 фунтов. Это случилось на матче сборных СССР и Великобритании – через два года после скандала с Куцем. Только теперь в роли жертвы оказалась я. В выходной привезли в торговый центр. Я выбрала ободок, положила в сумку, расплатилась. И побежала искать подружку, которая покупала платье.
Неожиданно приглашают в комнату. Думала, примерочная, подружка там. Но это совсем другое помещение. Помню, посмотрела на часы – 10.22. Через минуту открывается запасная дверь, входит молодой человек, по-русски произносит: "Я переводчик". Отвечаю: "Еще никто не спрашивал, кто я, откуда. Может, я француженка? Или немка?" Окончательно убедилась, что это провокация, когда к обеду принесли местную газету. С шапкой на первой полосе: "Пономарева в Мельбурн не едет! Советская команда теряет золотую медаль!"
– Однако.
– Вызвали представителя посольства. Начали разбираться, тщетно просили снять кассу, чтобы найти чек, который я не взяла… А в Великобритании закон: любой спорный вопрос решается в суде. Но когда доложили в Москву Хрущеву, тот отрезал: "Никаких судов! Нашему человеку там не место!" Когда на следующий день туда не явилась, на меня автоматически наложили арест. После чего укрыться могла только в нашем посольстве.
– Что вы там делали?
– Рыдала целыми днями. Чесалась на нервной почве. Потом стала седеть. В 27 лет! С тех пор ношу короткую стрижку. Вы не представляете, что я пережила… Квартиру и наше посольство отделяла дорога. Так под окнами ночью дежурили репортеры, зеваки, расставили палатки. Следили, чтоб я не проскочила.
– Чем дело кончилось?

[Dafna]

– В суд пойти все-таки пришлось. С адвокатом, бумагами. Там выяснилось – мало того, что я ни в чем не виновата, так еще меня на три шиллинга надули. Вопрос закрылся. Но я попросила, чтоб домой отправили пароходом.
– Почему?
– Боялась – вдруг с рейса снимут или еще какую-нибудь пакость придумают? Лучше по морю, тогда из Лондона в Ленинград ходил корабль. На нем вернулась. И почти сразу – в Мельбурн. Там в аэропорту встречала толпа, со всех сторон неслось: "Нина! Нина!" Я расплакалась. Понимала, что люди меня ждали и думали: если прилечу на Олимпиаду – значит, точно ни в чем не виновата.

– Правда, что в той сборной были… как бы это сказать… не вполне женщины?
– Да мужчины! Еще какие! Их же видно. Все всё знали. Стране они приносили медали, рекорды. И начальство закрывало глаза, пока не появился секс-контроль. О Шуре Чудиной слыхали?
– Конечно. Уникум – побеждала почти во всех дисциплинах легкой атлетики. Плюс трехкратная чемпионка мира по волейболу.
– Приезжаем на соревнования в Венгрию. Заходит к нам Ольга Дьярмати, олимпийская чемпионка Лондона-1948 в прыжках в длину. По-русски немножко говорила. Без стеснения залезает к Чудиной в кровать и грозит пальчиком: "Шурупчик, я способна установить мировой рекорд. Если помешаешь, сниму с тебя штанишки".
– Высокие отношения.
– На следующий день Ольга выиграла, правда, без рекорда. А Шурка, когда прыгала, ноги поджимала – лишь бы далеко не улететь… Жила она в полном смысле слова с Зинкой Сафроновой, бегуньей. А я-то в команде – пришей-пристебай.
– То есть?
– Возила с собой маленького сына – не каждому такое соседство по душе. А Шурка с Зинкой не возражали, с ними селилась. Невольно наблюдала за их отношениями. Драками в том числе.
– Из-за чего дрались?
– Зинка ревновала. В итоге "женой" Шурки стала Юля, кассирша из кинотеатра "Россия". Невероятная красавица. Квартиру ей завещала. Шура умерла в 1990-м, последние годы болела – туберкулез, гангрена, ампутация ноги. Вообще-то как человек она очень хорошая. Светлая память.
– Чудина завершила карьеру в 1963-м. Спустя три года на чемпионате Европы по легкой атлетике в Будапеште ввели гендерный тест.
– И сразу все закончили. В "Правде" подробно расписали – у кого мама в больнице, кто ногу подвернул, кто спину травмировал. Прежде такие детали в газетах не публиковали. Но ведь надо как-то объяснить внезапное отсутствие лидеров. Из тех, кто был под подозрением, в Будапешт приехала лишь Иоланда Балаш, двукратная олимпийская чемпионка по прыжкам в высоту из Румынии. Но обнаружила, что наших нет, и сразу снялась под каким-то предлогом.
– Такие спортсменки в сборной держались обособленно?
– Разумеется. В душ всегда заходили после нас. Жить на сборах с ними в одной комнате никто не хотел.
Была, помню, в 50-е метательница Арзуманова. Того же поля ягодка. Тянулась к моей подружке, барьеристке Марии Голубничей. Как увидит ее, прищурит глаз, раскроет рот, начинает тяжело дышать. Мария ее побаивалась. Просила: "Только не оставляй с Арзумановой наедине!"
ВЛАСОВ
– Как вы помогли Тамаре Пресс в 1964-м в Токио?
– Сама я уже потеряла шансы на медали. А она после нескольких неудачных попыток впала в ступор. Ничего не соображала. Бегала по сектору со стеклянными глазами и повторяла: "Ну, я им покажу!" Чтоб вывести из этого состояния, пришлось обложить ее матом. Как я орала! "Твою мать, если меня не послушаешь – из круга не выпущу! Диском по башке двину!"
– А она?
– Остолбенела. Потом выдохнула: "Да! Да! Хорошо!" Тут же успокоилась. Этого я и добивалась. Силища-то у нее неимоверная. Диск метала так, что с трудом выкапывали. Сначала он взмывал высоко-высоко, а затем входил в землю.
– Подкачала техника?
– В таких случаях уместна поговорка: сила есть – ума не надо. Я объяснила, что нужно сделать, подкорректировала движение. Едва она замахнулась, я поняла – это победный бросок. После награждения Тамара протянула медаль: "На, она твоя!" А годы спустя на олимпийском балу, когда все говорят о себе, громко произнесла: "Если б не Пономарева, ничего бы я в Токио не выиграла!"
– Так почему вы на той Олимпиаде заняли 11-е место?
– "Помогли". Сбор в Хабаровске за три недели до Игр. Мне уже 35, работаю по своему плану, дозирую нагрузки, чтоб в Токио быть на пике формы. Утром прикидка. Подходит Митропольский, тренер: "Сегодня должна метнуть на 55 метров. Ты же под вопросом. Если результата не будет, отправишься с Кульковой домой…"
– С какой Кульковой?
– Барьеристка из Ленинграда. Талантливая девочка. Но встретилась не вовремя с мужем – и за полмесяца до Олимпиады сделала аборт. В состав не попала. А мне просто мозгов не хватило пропустить слова Митропольского мимо ушей. Подумать, что он – тренер Жени Кузнецовой, и у него свой интерес.
– Какой?
– Вывести конкурента из строя. Отцеплять-то меня никто не собирался, прикидка была формальностью. Но я завелась. В тот год на чемпионате Союза показала третий результат. Решила доказать, что на Игры еду не зря: "Ах, вы хотите 55?! Получите! С запасом!" В каждой попытке диск улетал на 56 метров. Лучший результат сезона.

– Что ж плохого?
– В 35 лет такие вещи бесследно не проходят. Вместо того чтобы выложиться в Токио, все расплескала в Хабаровске. До донышка. На Олимпиаду прилетела абсолютно пустая, даже плечи не могла расправить. В секторе была не я – тень.
– Олимпиада в Токио – разочарование не только для вас, но и для штангиста Юрия Власова. Ключевой эпизод его битвы с Жаботинским произошел на ваших глазах?
– Да. У меня слов нет, чтоб это охарактеризовать… Я дружила с Юрой, с его тренером Суреном Багдасаровым, который один воспитывал троих детей. Власов – человек сложный. Закрытый. Исключительно порядочный, воспитанный, конкретный. Не будет размениваться на мелочи, что-то выяснять. Он и предположить не мог со стороны Жаботинского подобного коварства. Хотя тот хитрован – в присутствии Юры никогда не тренировался. Разве что разминался слегка.
– Кто-то возразит – Власов сам виноват, не просчитал ситуацию.
– Они живут в одной комнате. Дышат одним воздухом. Едят один хлеб. Жаботинский ему говорит: "Юра, я не могу". А потом поднимает рекордную штангу. Власов был сильнее, в разы! И в жизни бы ему не проиграл, если б знал правду.
– Как в сборной восприняли победу Жаботинского?
– Если б можно было – его б затоптали прямо там, в Токио! Юра должен был набить Жаботинскому физиономию. Я бы на его месте так и сделала. Власов же после той Олимпиады лежал в сумасшедшем доме.
– Новость для нас.
– Да, было такое! Тебя нахально обманули, да еще перед всем миром… Я прекрасно поняла Юру – спорт после Токио перестал для него существовать как тема.
– Книжки его вам нравятся?
– Честно? Нет. Мужские мозги и женские – разная штука… Лет сорок мы не виделись. Ни на каких олимпийских балах, встречах с ветеранами Власов не появляется.
"ВОЛГА"
– Сколько в те годы платили олимпийским чемпионам?

[Dafna]

Официально – 20 тысяч. На руки со всеми вычетами – 14 с небольшим тысяч. Это за Рим. За Хельсинки вообще ни копейки не дали. За бронзу Мельбурна получила 7 тысяч… Как-то знаменитого Петю Болотникова прижали за то, что торгует плащами. Он взорвался: "Да, торгую! Почему? Приз "Юманите" надо выиграть, на питание не хватает. А у меня жена, двое детей…"
– Вы тоже возили плащи?
– Никогда ничего не брала на продажу. Так воспитана. Могу только отдать. Этим пользовались, часто обманывали. Сколько раз одалживала, а мне не возвращали…
– Самый обидный случай?
– Продала дачу под Киевом за 8 тысяч, соседка эту сумму попросила в долг. И не вернула. Но Боженька ее наказал.
– Машина у вас была?
– Недолго. После Мельбурна купила "Волгу". Лишних денег не было, занимала у друзей. Что могла – продала. Даже шерстяные кальсоны, которые муж привез с Сахалина. При этом ни у него, ни у меня прав не было. На второй день с капота спилили оленя. На пятый – украли колпаки. Еще и муж полез в бутылку: "Твоим шофером быть не собираюсь. Перепиши "Волгу" на меня".
– Что ответили?
– Возмутилась: "С какой стати? Я наделала долгов, а ездить хочешь только ты?! Тогда машины у нас не будет!" И уступила ее велогонщику Вите Капитонову. С той поры пользуюсь общественным транспортом.
– Это вы о первом муже?
– О втором. Первый – молотобоец Ромашков. Его не помню.
– ???
– Вместе прожили 14 дней. С больной спиной поехала лечиться в Цхалтубо, а он в Москве заскучал. Однажды моя мама вытащила его из комнаты соседки. Я тут же подала на развод. Потом вышла замуж за Володю Гарина, врача. Родился сын Саша. Этот брак распался через 21 год.
– Почему?
– Ревнивый, бузил, выпивал. С Сашиной женой никак не мог поладить. Я долго терпела, но в какой-то момент жить под одной крышей стало невыносимо.
– Сын по-прежнему в Киеве?
– Да. Тренирует молодых фехтовальщиков. Подарил мне двух внучек и внука. Анька – шпажистка, пятикратная чемпионка мира. Манька от спорта далека. Санька – футбольный вратарь. Звонят, навещают, когда время есть. Как многие мои ученики. Кстати, один из них и посоветовал в середине 90-х вернуться в Москву.
– Почему? Киев – чудесный город.

– Я не стала там своей, хоть прожила тридцать лет, а мама – хохлушка. Пенсия мизерная. Не хватало даже на оплату коммунальных услуг. Здесь с квартирой помог Олимпийский комитет – выкупила по госцене. Поменяла паспорт. В Москве мне хорошо.

– Трудно одной?

– Привыкла. Не люблю жаловаться.

– В магазин сами ходите?

– А кто ж? В руках две палки, за спиной рюкзачок – нормально. Вот участочек в Подольске, наверное, буду продавать. Тяжеловато уже добираться. Зато когда приглашают в школу встретиться с ребятишками или еще на какие мероприятия, всегда соглашаюсь. Думаю: "Кто, если не я?" Хвастануться перед вами?

– Сделайте одолжение.

– Смотрите, вот мои медали – золото Хельсинки, Рима, бронза Мельбурна. Но дороже всего другие. Обратите внимание на год.

– 1994-й. Ничего себе.

– Посчитайте, сколько мне было лет. 65! В Австралии выиграла чемпионат мира среди ветеранов. И в диске, и в ядре!

– Многие из вашего поколения в 90-е свои медали распродавали. К вам с такими предложениями обращались?

– Нет. Я бы сразу послала. А тем, кто продал медали, грош цена в базарный день. Так и напишите.